Беспокойной выдалась та ночь для Степана, после всего увиденного в бане. Ворочается он на сеннике своём, мается, пот с него градом, а сон не идёт, только дрёма тяжёлая наваливается, как мешок с зерном. Наконец сомкнул глаза, да лучше б и не смыкал — снится ему кошмар явный, будто снова в бане той, у окошка, а внутри барин Катеньку, милую, в ротик её сношает своей махиной огромной. Вот только во сне не так, как наяву: нравится это ей, с удовольствием она делает, губками обхватывает жадно, язычком обводит, стонет тихонько от радости, глаза полуприкрыты, щёки румяные. Сосёт она его, как мёд с ложки, и барин урчит довольный, лапищей по волосам её гладит, прижимает ближе.
А потом вдруг выходит барин изо рта её, мокрый весь, блестящий, ставит Дунечку на пол, на локти да на колени, как собачонку послушную. Попа её круглая вверх торчит, ножки раздвинуты, и пристраивается он сзади, входит в неё своей дубиной исполинской, медленно, но властно. Охает Катя, стонет громко, но не от боли — от услады той, неведомой, тело её выгибается, бедра навстречу подаются, и шепчет она: "Ещё, барин, милый..." Хрипит Захар Демидович, ускоряется, шлёпает кожа о кожу, пар клубится кругом, и вот извергается он прямо в дырочку её тесную, семя горячее, густое, потоком бурным заливает, аж по бёдрам стекает. Вынимает он свою махину, а из лона Катиного семя то белое вытекает, каплями тяжёлыми. Берёт она его рукой своей тонкой, собирает с кожи влажной и направляет в рот свой, слизывает с пальцев, будто мёд дикий, сладкий, и улыбается при том, глаза блестят от удовольствия.
Гладит её по спине и попе барин лапищей своей тяжёлой, приговаривает ласково: "Хороша девка, Катенька, ласковая, моя вся..." А потом поворачивается вдруг к окну, где Степан в дрёме той притаился, улыбается широко, борода шевелится, и говорит прямо в глаза ему: "Ох и повеселимся мы на свадебке вашей!"
Проснулся в ужасе Степан, весь в поту липком, сердце колотится, как молот по наковальне. Сидит на сеннике, дыхание ловит, а в портах мокро стало, семя своё ночное выплеснулось от видения того кошмарного, и яйца ноют, тяжёлые, от желания да ревности смешанной. Встал он, воды студёной из ковша хлебнул, да мысли не уймутся — что ж это за знак такой, не к добру ли?
Пошёл Степан на работу в усадьбу, ноги сами несут, да мысли тяжёлые, как гири на плечах. Не выспался он вовсе, глаза слипаются, тело ломит, будто всю ночь дрова колол. Работается так себе: то доску не так отпилит, то гвоздь мимо вобьёт, староста Еремей уже хмурится, да пока молчит. Проходит после обеда Степан мимо одной из комнат хозяйских, в коридоре длинном, где ковры бархатные да мебель резная, и вдруг слышит голос знакомый, милый — Катин, да не один, а с другим, скрипучим, как дверь несмазанная. Еремей Кондратьич, староста. Тревожно сразу стало на сердце у Степана, кольнуло остро, и вот почему — всплыло в памяти воспоминание, пару месяцев тому, когда ковырялся он в тёмном углу кладовой барской, мешки с мукой перекладывал.
Вдруг слышит он шаги у двери, тяжёлые, шаркающие. Входит Еремей, да не один — Марусю, помощницу кухаркину, за руку волочит, та упирается, но слабо, глаза долу. "Ах ты, воровка окаянная! — шипит он, голос как змея в траве. — Апельсин барский слопала, фрукт заморский, что барин из города привёз!" Маруся плачет, руками машет: "Не ела я его, батюшка Еремей Кондратьич, богом клянусь!" А он не верит, морду свою сухую кривит, глаза масляные,
Нитка бус