Десять. Потом он повёл жену не в спальню, а на кухню. Усадил на стул, сам сел напротив. Между ними был стол — и целая жизнь.
— Зачем? — спросил он просто. Без упрёка. — Я… я стал таким скучным? Неинтересным?
Она смотрела на руки мужа, сжимающие край стола. Сильные, знакомые. И поняла, что ненавидит не его. Ненавидит ту молчаливую сделку, в которую они вступили раньше: не тревожить, не спрашивать, не рисковать. Жить по инерции.
— Нет, — сказала тихо. — Не скучным. Далеким. Мы стали далёкими, Олег. Я испугалась. Я побежала не к тебе, а от тебя.
Он молчал, глядя в окно, где начинался рассвет.
— И что теперь? — спросил он не глядя.
— Если хочешь — можешь ударить. Стерплю, заслужила.
— Что это даст? Не нужно играть в смирение. Перестань. Это не сцена из дешёвой мелодрамы. Ты предлагаешь мне встать в очередь? Сегодня один, завтра другой, ведь сложно только первый раз, а потом — ерунда.
Она сжала пальцы. В её голосе проступила не просьба, а что-то твёрдое, почти отчаянное.
— Поверь — мне противно… и стыдно. Если не сможешь простить, я уйду. Рассказывать я ничего не буду, живописать раскаяние, изображать смирение… ничего такого не будет, не проси. Или простишь, и попробуем начать сначала, или…
Он коротко, беззвучно усмехнулся.
— Заново? Давай сравняем счёт? Я тоже тебе изменю с Ликой, а? Как тебе?
— Всё-таки ты готов занять место в очереди? Лучше со мной. Обещаю, клянусь…
— Ты уже клялась в верности. — его голос стал низким, сиплым. — Я уже пробовал сегодня с тобой. Помнишь? Ты была сухой и холодной. В порыве страсти торопила меня и жаловалась, что опять мыться придётся. Наверное, с ним было иначе. Теплее.
Она закрыла глаза на секунду, будто от физической боли.
— Не заставляй меня сравнивать. Это не имеет смысла. Олег… ты можешь сегодня не ходить на работу?
— Могу. А зачем? Чтобы ты устроила мастер-класс? “Опыт, приобретённый на стороне: повышаем качество домашнего секса”?
— Останься, — её голос стал тише, но в нём появилась странная, хрупкая настойчивость. — Ты мне нужен.
— Для чего? — спросил он.
— Чтобы обнять меня. Просто обнять. И поцеловать. Хоть раз. Пожалуйста.
Он медленно покачал головой, отступил на шаг, будто боясь даже стоять рядом.
— От тебя всё ещё пахнет. Ты вся им пропитана. Как этим можно дышать?
В её глазах что-то надломилось и погасло.
— Значит, не простишь. Я надеялась на милосердие, на великодушие.
— Надо же, какой пафос, какая патетика. Как у тебя всё просто: изменила — отменила. Не знаю, как правильно назвать покаяние в грехах, но я не священник, чтобы совершать таинство искупления.
Марина смотрела на него неотрывно, слёзы стояли в её глазах, делая их огромными, она казалась беспомощной.
— Ты меня разлюбил? — голос был едва слышен. — Сейчас только раннее утро. Ещё вечером, кажется, ещё любил, или мне это только казалось? Олег, хочешь, я встану на колени? Или просто уйду. Если даже смотреть на меня для тебя невыносимо.
Олег задыхался. Не от гнева — от обиды, которая стояла в горле, от беспомощной, животной тоски. Он не мог выкинуть из головы мысль, что её тело было отдано другому. Что кто-то чужой, наглый, касался её. Эта картина сводила с ума, но ещё больше сводила с ума мысль, что он не может вычеркнуть её из своей жизни. Не может. Она была вшита в него, как шрам, как болезнь. Он болел ею.
На работу Олег не пошёл. Отправил сухое сообщение о болезни. Прошёл в спальню и лёг. Ни шага навстречу. Обида была тяжёлым,
История моего детства