сбежишь и не станешь прикрываться руками. Ведь правда, Вадик?
Это был не вопрос. Это был приказ, вшитый в форму риторического утверждения. И он сработал.
— Да, Госпожа, — пробормотал он в ладони.
Первый удар застал его врасплох. Не хлёсткий звук, а именно ощущение —обжигающая полоса боли, прочерченная по самым уязвимым местам. Он вскрикнул, невольно дёрнувшись. Второй удар пришёлся чуть ниже. Третий — рядом. Он стиснул зубы. В его мире боль была сигналом опасности, её нужно было избегать, купировать. Здесь боль была языком, на котором с ним разговаривали. Обучали.
Он не считал удары сначала. Просто терпел, зажмурившись, впиваясь ногтями в ладони. Но потом мозг, пытаясь хоть как-то структурировать этот ад, начал отсчёт. Десять. Пятнадцать. Ирина била методично, с небольшими паузами, давая боли расплыться, впитаться. Кожа горела, наливалась густым, пульсирующим жаром.
После двадцать пятого удара розга перешла в руки Вероники Николаевны. Её стиль был другим — удары короче, жёстче, словно она выбивала из него не просто непослушание, а сам дух сопротивления. Андрей завыл, не в силах сдержаться. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Он молился, чтобы это кончилось, ненавидя себя за эту мольбу.
— Пятьдесят, — прозвучал наконец вердикт. Голос Вероники Николаевны был слегка запыхавшимся. — Встань.
Он поднялся, пошатываясь. Движение каждый раз отзывалось новой волной боли. Он стоял, опустив голову, не смея пошевелиться, чувствуя, как по ногам стекают тёплые струйки — возможно, кровь, возможно, просто пот.
Ирина подошла вплотную.
— Запомни раз и навсегда, Вадим. Ты — мой. Ты должен быть почтительным, послушным и предупредительным. Особенно — к моей матери, твоей Верховной Госпоже. Её слово для тебя — закон. Понял?
— Понял, Госпожа, — его голос сорвался на хрип. Он заставил себя поднять на неё взгляд. — Прошу прощения за моё поведение. Больше такого не повторится.
Это была лучшая игра в его жизни. Игра на выживание. В его глазах читалось «правильное» раскаяние — отрешённое, сломленное.
— Хорошо. Прощаю, — сказала Ирина, и в её тоне впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Теперь можешь выразить благодарность.
Он понял без слов. Опустился на колени на сырую землю. Сначала поцеловал протянутую руку Ирины, потом — Вероники Николаевны. Потом, склонившись ещё ниже, коснулся губами верха их сандалий. Кожа, ткань, запах дорожной пыли. Унижение было полным, всепоглощающим. И в каком-то извращённом смысле — освобождающим. Пока он играл эту роль, его настоящему «я» не угрожала непосредственная опасность.
Его отпустили в дом — одеться, умыться. Потом была трапеза. Он, стоя чуть поодаль, подавал тарелки, резал хлеб, подливал чай. Его спина и бёдра горели огнём, каждое движение отзывалось болью, но он старался двигаться плавно, без суеты. Женщины ели, изредка обмениваясь замечаниями о делах на участке, словно не было только что совершённого ритуала насилия. Для них его, видимо, и не было. Был просто педагогический момент.
Посуду он мыл в тазу с тёплой водой. Потом получил своё ночное распоряжение.
— Место твоё в коридоре, — сказала Вероника Николаевна, указывая на старый ковер у входной двери. — Ирина наверху. Я — в своей комнате. Не шуми. Утром в шесть — подъём.
Он молча лёг на ковер, подложив под голову свёрнутый старый свитер. Тело ныло, разум был измождён и пуст. В темноте, под мерные звуки ночи за окном, в нём начало вызревать страшное понимание.
Он был здесь не гостем. Он был Вадимом. Этим телом, этой биологической единицей, которая принадлежала Ирине. Его сознание, его память, его личность — Андрей — были лишь пассажиром. Нарушителем. А что, если сознание настоящего Вадима, этого покорного раба, в момент удара молнии переместилось в тело
Настоящий друг