Мустафа шел с очередной уборкой от комнаты к комнате. В это время отдыхающие были на море или у бассейна, поэтому он последнее время даже не стучался в номера. Бывало, что кто-то оказывался у себя и начинал возмущаться, тогда уборщик просто протягивал лишнюю бутылку с водой и указывал на тележку с моющими средствами. Ну, а дальше если постоялец не унимался, то просто игнорировал его, делая вид, что ничего не понимает. Впрочем, не нужно было делать и вида. Уборщик знал лишь несколько фраз на английском, постояльцы же никогда не понимали арабского. Ему было плевать на постояльцев, на низкооплачиваемую работу, даже на свою никчёмную жизнь....
Были, конечно, в его работе и приятные моменты. Некоторые отдыхающие оказывались щедрыми и оставляли хорошие чаевые, но самое прекрасное в его работе – это были забытые на видном месте ношенные женские трусики. Он настолько часто вдыхал их аромат, что уже мог с лёгкостью отличить молодую хозяйку от возрастной, европейку от азиатки. Это было даже интересно, вдыхая очередной аромат женской вагины представлять их владелицу, а потом сравнить свои умозаключения с тем, кто на самом деле входил в номер.
Сейчас он приближался к очередному «хорошему» номеру. Женщина, живущая в нём с мужем, обладала умопомрачительным ароматом. Он уже дважды обкончал полы этого номера, нюхая её нижнее бельё, и сегодня надеялся испытать наслаждение ещё раз.
Открыв дверь своим ключом, он даже не сразу понял, как ему повезло. На кровати, задницей кверху, лежала молодая женщина и что-то тихо лепетала на своём языке. Её, далёкий от мусульманских норм скромности, сарафан задрался вверх, открывая шикарную выпуклую задницу с пересекающей полоской загара. Белая, незагоревшая кожа манила как магнит. Почти не дыша, Мустафа пересёк комнату и прилип глазами к месту, уходящему в тень между ногами женщины. Не нужно было даже нагибаться, чтобы понять – никаких трусов. Он ухмыльнулся про себя. «Русская шлюха. Только от кого-то прибежала, теперь лежит, ждет следующего».
Он не понимал ни слова из её сбивчивого, плачущего лепета. Для него это были просто звуки - жалобные, слабые, подтверждающие его правоту. Она явно думала, что в комнате её муж. И эта ошибка делала женщину еще более уязвимой, еще более доступной.
Его грубая, мозолистая рука потянулась к ней и легла на обнаженную кожу. Прохладную и гладкую. Лена вздрогнула, но не обернулась, приняв прикосновение за знакомое касание мужа.
Она простонала что-то просительно, её тело напряглось, но сама она даже не обернулась. И Мустафа расплылся в улыбке. Его другая рука расстегнула грязную униформу. Он достал свой член - кривой, неприглядный, но уже почти готовый к действию. Он нацелился на неё, глядя на покорное тело.
В этот самый момент в дверном проеме, сквозь узкую щель, застыл Андрей. Его мозг с трудом обрабатывал картину: его плачущая жена, извиняющаяся, клянущаяся в любви и верности, и этот уродливый уборщик, готовый войти в нее сзади, пользуясь её заблуждением и моральным надломом.
Волна дикой, первобытной ревности подкатила к горлу, сжимая его. Он должен был ворваться, разорвать этого подонка на части... Но его ноги не слушались. Вместо ярости по жилам разливался странный, постыдный жар. Возбуждение, острое и всепоглощающее, парализовало его. Он видел, как его невинная, чистая Лена, его жена, вот-вот будет взята, осквернена самым грязным и презренным существом в отеле. И он, её муж, стоял и смотрел, чувствуя, как его собственное тело откликается на это зрелище похабным, унизительным желанием.
Член почти мгновенно выпрямился, и больно упёрся в штаны. Было что-то по-Мефистофельски притягательное в том, что уборщик нацеливает свой член на
Рома!