методично, без спешки. Виктор достал из рюкзака моток пеньковой верёвки — грубой, колючей, пахнущей пылью и старым потом. Руки завели за спину — запястья скрестили, верёвка обвила туго, узлы затянули с хрустом, впиваясь в кожу, кровь прилила к кистям, пальцы онемели почти сразу. Катя дёргалась, выгибалась: "Больно! Развяжите, суки!" — но каждый рывок только глубже врезал верёвку, оставляя красные борозды, жгучие, как ожоги. Ноги раздвинули в стороны — лодыжки привязали к ржавым кольцам в полу, верёвка натянулась, бёдра растянуло до боли в суставах, пизда раскрылась против воли — розовая внутри, но всё ещё сухая, холодный воздух обжигал клитор.
Они стояли вокруг, дрочили медленно через штаны, глядя, как она плачет. Зажимы появились первыми — самодельные, из бельевых прищепок с зубцами, обмотанных изолентой. Миша взял левый сосок — блузку порвали окончательно, сиськи вывалились тяжёлые, белые, соски тёмные и сморщенные от холода. Он потянул сосок пальцами, выкрутил до боли, потом защёлкнул зажим — зубцы впились в нежную кожу, боль пронзила остро, как электрический разряд, от соска до матки. Катя закричала надрывно, тело выгнулось дугой, верёвки заскрипели: "Снимите! Больно, блядь!" Слёзы брызнули сильнее, сопли потекли по губам. Второй зажим на правый сосок — ещё хуже, цепочка между ними натянулась, каждый вдох дёргал болью. Пизда оставалась сухой — страх перекрывал всё.
Миша достал пустую бутылку из-под водки — стекло толстое, горлышко узкое, холодное от мороза. "Разогреем тебя потихоньку". Он плюнул скудно на горлышко — слюна густая, с запахом перегара — растер пальцем. Прижал к губам пизды — Катя замотала головой из стороны в сторону: "Нет! Не надо туда! Умоляю, не засовывайте!" — голос сорвался на визг, слёзы капали на матрас. Виктор схватил за волосы, дёрнул голову назад, заставляя смотреть вниз. Миша ввёл медленно — миллиметр за миллиметром, стекло холодное, твёрдое, растягивало сухие стенки с хрустом, как будто рвало ткань. Боль была жгучей, раздирающей — Катя завыла протяжно, бёдра дрожали, пытаясь свестись, но верёвки держали железно. Кровь пошла тонкой струйкой — не фонтаном, но жгло внутри огнём. "Вынимайте! Пожалуйста, больно!" — рыдала она, тело покрылось потом несмотря на холод.
Они ждали — минуты тянулись вечностью. Лёха достал вибратор — маленький, дешёвый, с потрёпанными батарейками, жужжал тихо, как оса. Прижал к клитору на самой слабой скорости — сначала ничего, только боль от бутылки внутри, где она торчала на половину. Катя дёргалась, всхлипывала: "Выключите... не надо..." Но через минуту-две тело начало предавать — кровь прилила к тазу, клитор набух понемногу, стенки пизды выделили первую каплю смазки, скользкую, тёплую. Вибрация усилилась — волны пошли глубже, боль от растяжения смешалась с зудом. "Смотрите, потекла чуть-чуть", — хмыкнул Дим, проводя пальцем по губам — палец блеснул влагой. Катя закусывала губу до крови: "Нет... я не хочу... остановитесь..." Но первый оргазм накатил слабый, судорожный — тело сжалось, пизда хлюпнула вокруг бутылки, сок потёк тонкой струйкой по промежности. Стыд обжёг щёки сильнее боли — слёзы полились с новой силой.
Теперь накал рос мучительно медленно — они вынули бутылку с чавканьем, пизда красная, припухшая, чуть кровоточащая, но уже влажная. Серый взял огурец — толстый, неровный, холодный, с пупырышками, прямо из рюкзака, где лежал на морозе. "Проси, чтобы вставили, шлюха". Катя молчала, рыдая тихо, голова моталась. Виктор дёрнул цепочку зажимов — боль в сосках взорвалась, как молния. "Проси, или зубцы глубже впустим". "Пожалуйста... вставьте огурец... в меня..." — выдохнула она сломленно, голос хриплый от крика. Серый ввёл медленно — головка толстая растянула вход, пупырышки тёрли стенки грубо, холод жёг
Приятные выходные