я мог решить, увидит ли он что-то ещё. В тот момент мне казалось, что контроль остаётся целиком и полностью в моих руках. Я не понимал, что, выпустив джинна из бутылки, уже не мог диктовать ему все правила. Я думал, что руковожу спектаклем. Я ещё не знал, что вскоре сцена оживёт своей собственной волей. Но пока — была только эта тихая договорённость на песке, её доверчивый взгляд и моя уверенность, что я держу всё под контролем.
На следующий день жена вдруг сказала:
— А давай пойдём в какое-то новое место.
Я кивнул. Знал, что она имеет в виду. Ранее, проходя мимо мыса, я замечал узкую тропинку, уводящую за скалы — туда, где карта обрывалась, а туристы не ходили. Мы собрали сумку: вино, полотенца, немного еды, и пошли. Тропа оказалась крутой, засыпанной иголками и мелкими камнями, но за поворотом открылась бухта — маленькая, почти круглая, обрамлённая серыми, полированными морем скалами. Вода здесь была прозрачной, как стекло, а песок — тёплым и мелким, будто мука вперемешку с галькой.
— Вот оно… наше место, — прошептала она, снимая майку и купальник.
Но едва мы расстелили полотенца и обнажились под щедрым сочинским солнцем, как из-за ближайшей скалы показались двое. Молодые парни — лет по двадцать, не больше. Загорелые, с короткими стрижками и мускулистыми плечами. У одного на предплечье — татуировка якоря, у другого — шрам над бровью, будто оставленный веткой или кем-то в драке. Они несли палатки и спальные мешки, и явно не ожидали увидеть здесь кого-то. На мгновение все замерли. Потом парень с якорем улыбнулся — не вызывающе, но с лёгким вызовом в глазах.
— Мы тут лагерь разбиваем, — сказал он, будто оправдываясь, но не извиняясь. — Если хотите — присоединяйтесь. Места хватит.
Жена посмотрела на меня. В её взгляде не было тревоги. Было — любопытство. То самое, что впервые вспыхнуло на нудистском пляже.
— Почему бы и нет? — ответил я.
Они кивнули, поставили палатки под скалой, в тени, и начали разводить костёр, хотя было ещё только полдень. Мы легли на свои полотенца. И снова — как тогда, у пальмы — воздух стал плотнее. Не от жары. От осознания: нас видят. И мы позволяем это.
Жена перевернулась на спину, раздвинула ноги чуть шире обычного — не вызов, а приглашение к восхищению. Парни, занятые растопкой, бросали взгляды мимоходом. Потом чаще. Потом — открыто. Особенно тот, со шрамом. Его взгляд цеплялся за её грудь, за линию бёдер, за то самое место, что теперь сияло под солнцем, как драгоценность.
Они поставили палатку в паре метров от нашей, под самой скалой, где тень ложилась плотной, синеватой полосой. Пока я наливал вина в пластиковые стаканчики, парни накачивали надувные матрасы — с шумом, смехом, как будто только что вырвались из армии. Один — с якорем на предплечье — сразу стал рассказывать, как они неделю спали прямо на этом мысе, питаясь рыбой и дешёвым вином. Второй, со шрамом над бровью, молчал, но его взгляд всё время возвращался к моей жене.
Мы выпили за «случайную встречу». Потом — за «жаркое солнце». А потом — просто молча, глядя, как волны облизывают скалы. Я наблюдал за парнями. Первый — тот, что болтал, — пялился на мою жену открыто, почти жадно. Второй — молча, но пристально, будто запоминал каждую линию. И вдруг понял: они тоже играют. Только по своим правилам.
— Они такие… юные, — прошептала она мне, не открывая глаз, когда я лег рядом. — Не как Карен и Руслан. Там была… зрелость. А здесь
Откровение