Ту летнюю пору, пахнущую пылью, сеном и тихой водой, я навсегда запомнил, как время своего посвящения. Посвящения не только в тайны первой любви, но и в более глубокую, смутную истину о себе самом.
Алене была не просто деревенской красавицей — она была стихией. Соломенные волосы, загорелая кожа и взгляд, в котором смешивались дерзость и насмешка. Я, городской мальчишка, приехавший к бабушке на каникулы, потерял голову с первого взгляда. Я ходил за ней тенью, сидел в отдалении на берегу реки, замирая, когда она, смеясь с подругами, входила в воду. Её силуэт, озаренный солнцем, её босые ноги, вминающие в мокрый песок отпечатки, — все это сводило меня с ума по ночам. Я лежал на жесткой кровати и мучился робостью, уверенный, что такой девочке никогда не буду нужен.
Однажды все изменилось. Она подошла ко мне сама, когда я, как пришибленный, смотрел, как она выходит из воды, стряхивая с ног серебристые капли.
— Ты что, как хвостик, вечно за мной ходишь? — спросила она, и в её голосе не было злости, только любопытство и властность. — Надоел уже. Хочешь со мной дружить — так пригласи в гости, угости чем то вкусным, а не глазей, как баран.
Горло у меня пересохло, мысли спутались. Я пробормотал что-то о том, что веду себя плохо, что готов загладить вину, служить, сделать всё, что она прикажет. Лишь бы она позволила мне быть рядом.
Она приподняла бровь, и в уголке её губ заиграла та самая насмешливая улыбка.
— На всё готов? Интересно... Ладно, решу потом. А сейчас хочу босиком по полю пройтись до дальнего луга. Неси мои сандалии.
Это было невообразимо, блаженно, унизительно. Я, словно паж, взял её простенькие, еще теплые сандалии, и мы пошли. Пыль дороги покрывала её ступни тонким слоем, и я не мог оторвать от них взгляда. Они казались мне идеальными.
— Что, нравится? — перехватила она мой взгляд, и в её глазах мелькнула озорная искра. — А они ведь грязные... Можешь их помыть? Вон у ручья.
Я молча кивнул. Мы спустились к воде. Я встал на колени на влажную гальку, а она поставила ногу на плоский камень. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Взяв её пятку в ладонь, я стал смывать пыль и прилипшие травинки. Кожа под пальцами была удивительно нежной, теплой, живой. Я мыл прилежно, благоговейно, будто совершал какой-то древний обряд.
— Вот бы всегда иметь такого слугу... — задумчиво произнесла она, глядя сверху на мою склоненную голову.
— Я смогу! — вырвалось у меня, и я тут же покраснел от собственной горячности.
— Правда? Ну что ж... Ты же в меня влюблен, это очень кстати, — её голос стал тихим, но от этого не менее властным. — Запомни: для тебя я теперь не просто Алена. Я — Госпожа. На сегодня хватит. Завтра, здесь же, в два. И не смей фантазировать, что я твоя невеста. Ты — мой верный раб.
На следующий день она принесла потрепанный журнал и, указывая на картинку, где мужчина в костюме целовал даме туфелю, сказала просто:
— Хочу, чтобы ты делал так же. Не заставляй меня повторять.
Я опустился на колени. В мире не осталось ничего, кроме теплоты её кожи под моими губами, слабого запаха полевых трав и солнца, и головокружения, в котором смешивались стыд, восторг и полная, безоговорочная покорность. Это был рай, доступный только рабу.
Так и завертелось наше странное лето. Она была изобретательна в своих желаниях. Приучала меня опускаться на колени по первому взгляду, стегала крапивным прутиком по ногам за малейшую провинность, снова
Я, мама и Иришка