говорил о тарелках. Но его глаза говорили о другом.
Дмитрий фыркнул. — Да уж, «не восстановишь», — повторил он с ядовитой усмешкой, бросая на неё взгляд, полный немого вопроса: «Ну что, деревня, поняла, куда попала?»
Максим вскочил, покраснев до корней волос, и начал лихорадочно собирать посуду, уставившись в пол.
Артём, наконец оторвавшись от своего монолога, спросил: «Что случилось?»
Ему никто не ответил.
В тот вечер, ложась в огромную, холодную кровать в гостевой комнате на втором этаже (их с Артёмом), Алёна долго не могла уснуть. Она лежала, глядя в потолок с лепным узором, и чувствовала на своей коже эти три разных взгляда: холодно-оценивающий, похабно-вызывающий и трепетно-восторженный.
Рука Артёма потянулась к ней в темноте, привычно ищущая её грудь. Но сегодня её тело, обычно отзывчивое, напряглось. Его прикосновения были робкими, неуверенными, словно он просил разрешения. А в памяти стоял образ тяжёлого, властного взгляда Игоря Владимировича и насмешливого — Дмитрия.
— Устала, — прошептала она, отворачиваясь к стене.
— Ладно... — вздохнул он и через минуту заснул, его дыхание стало ровным и детски беззаботным.
А она лежала и думала о правилах. О первом, негласном правиле, которое она только что поняла и нарушила: в этом доме не прячут то, что принадлежит семье. А её тело, как она с ужасом начинала понимать, уже перестало быть только её. Оно стало объектом общего внимания.
И где-то глубоко внутри, под слоями стыда, страха и непонимания, шевельнулось что-то тёплое, влажное, предательское. От того взгляда. От этого опасного интереса. От понимания своей власти — молодой, женской, животной — над этими сильными мужчинами.
За окном шумел дождь. А в доме Гордеевых только что упала первая костяшка домино. Медленно, почти неслышно. Ее рука поползла в трусики, в поисках краешка половых губок....
Продолжение следует....
ох, забыла, то ли написала про свою ручку, то ли про Алену.....
Проигравшая