тайных мест особо закрытых мероприятий. И самая важная и радостная новость – на это время она добровольно отказывается от таких жестоких наказаний, как порка, дыба и колодки.
Обставила она это объявление как всегда в своём фарсово-шутовском стиле. Велела Москвичу всячески её за эти милости превозносить и униженно перед ней раболепствовать, и с этого момента называть её, особенно при посторонних, исключительно Всемилостивейшая госпожа и добавлять при этом слова Сама Доброта и Милосердие! И пока он, валяясь перед ней ниц, репетировал эти бессмысленно-напыщенные эпитеты, Илона прихорашивалась перед зеркалом (в котором он совсем недавно успел побывать в качестве сновидческого призрака), примеряя очередной, праздничный инквизиторский балахон, - белый, расшитый золотыми и серебряными нитями.
После образа злой и развратной фурии, ей нравилось на время принять облик чистой и светлой добродетели, кормящей с рук своего невольника исключительно ананасами и виноградом, и угощающей красным терпким вином.
Такой она и предстала перед подругами и дамами-воспитательницами на Святочном балу, в первую ночь этой самой таинственной и тревожной недели за все новогодние праздники. Москвича она вела на серебряной цепочке, вымытого в душе и благоухающего, одетого лишь в узкую набедренную повязку и лифчик – Илона решила, что образ египетской рабыни будет для него наиболее уместен. Макияж соответствовал.
Бал начался с легких закусок и игристого белого вина. Рабыни были удалены из общего зала, и им было велено оставаться на кухне. Здесь парни смогли переговорить и обсудить свои невесёлые приключения последних дней.
— Не херово выглядишь! – кивнул Стремяга Москвичу, оценив его минималистский наряд. – Я смотрю, Святоша тебя холит и лелеет.
— Да и ты вроде бы в полном порядке! – ответил на подъёбку друга Москвич, оглядывая Стремягу. Элла решила предъявить его подругам и всему ведьминскому сообществу в платье английской горничной викторианской эпохи. Так барышни-рабовладелицы соревновались теперь между собой в изобретательности и стиле. Кроха был в черно-белом кимоно, расписанным золотыми драконами, и очередном парике – длинные кучерявые волосы с вплетёнными в них разноцветными лентами.
— Крошечка, а ты меня возбуждаешь сильнее, чем мадам директриса! – и тут не удержался от смертельно опасного сарказма Стремяга.
Кроха в ответ был невозмутимо молчалив.
А Славика так и не выпустили из подвала. И парни воспользовались тем, что на кухне кроме них никого не было (поварихи по ночам не работали), быстро сварганили чифир. По случаю встречи и за здоровье страдающего в лютой неволе товарища.
— Я так и не понял, Славка реально это сделал, или нет? – поинтересовался, как бы между прочим, Кроха, когда кружка прошла уже второй круг.
— В смысле запустил маляву со змеем? – воровато оглянувшись, уточнил Стремяга.
— Да. Мне кажется, пацана загрузили по беспределу... За чужую делюгу страдает парняга.
— То есть, - усмехнулся, Москвич, - Кроха, ты хочешь сказать, что кто-то из нас это сделал? Притом очевидно, что себя ты из подозреваемых априори исключаешь, так? Ты понял? – обратился он к Стремяге. Кто-то из нас двоих!
— Крох, - саркастически улыбаясь, начал Стремяга. – Ты меня, конечно, извини, но с такими иезуитскими намёками, тебе прямой путь в подвалы Святоши!
— Всемилостивейшей госпожи Святоши, Самой Доброты и Милосердия! – сардонически встрял Москвич. – Мне с сегодняшнего дня приказано именно так её величать.
— Вот-вот, - кивнул Стремяга, хорошо понимая, о чём речь. – В подвалы Госпожи Милосердие не хочешь залететь? Там она из тебя моментально вместе с селезёнкой выбьет признание, что это ты изнасиловал и убил Лору Палмер.
Но Кроха юмора не понял. Вернее, предпочёл его не замечать.
— Я думаю, - сказал он просто, - что это мог сделать
Снегурочка. Роман. Часть 3. Продолжение