шее. Он просто внезапно ощущал острую нехватку кислорода, не мог сделать глоток воды, глаза его наливались кровью, дыхание затруднялось настолько, что парень чувствовал, что вот-вот грохнется в обморок.
Он судорожно открывал рот, пытаясь хоть кому-то хоть что-то сказать, но не мог! Начиналась жуткая паника, сродни клаустрофобии. В глазах постепенно темнело, и последнее, что видел в такой момент Славик, было ухмыляющееся лицо Илоны – своей домины-инквизиторши. Она демонстративно показывала ему пальцами значок «Окэй» и размыкала его, освобождая его шею из практически затянутой гарроты. Милостиво разрешала дышать.
Славик несколько раз за этот день попадался таким образом в её издевательский плен, и уже прикидывал, какие ещё новые мытарства в связи с этим чертовым ошейником ему теперь предстоят.
И вот теперь, вечером, когда все барышни разошлись по своим комнатам пить чай и сплетничать, Илона спокойно вела Славика в общий зал, а точнее в незаметный, её личный уголок для приватных бесед, как она для себя называла это место. В общем зале было темно и гулко. Идти было жутковато, а зная, куда идешь и зачем – просто страшно. Но Славик шёл покорно и торопливо – он видел приподнятую на уровень плеча руку шедшей впереди него Святоши и понимал, что в этой её руке как раз сейчас и находится невидимая струна. Которая может впиться в его горло в мгновение ока и превратить его в полуудавленника, жалко хрипящего и катающегося по полу с выпученными глазами. Он шёл как на заклание. Надежд никаких не было, было ясно, что придется страдать, и никто его не спасёт – до отбоя он полностью во власти этой кокетливой шлюхи-палачессы, шедшей впереди него и намеренно вихляющей задницей, чтобы еще и поддразнить парня.
Глупая мысль пришла неожиданно ему в голову: а как будет правильно – палачиха или палачесса? Так видимо сработал мозг – постарался отвлечь от трагизма положения. Но выходило, что с гуманитарной точки зрения и так и эдак, всё равно не правильно. А с практической?
А с практической, - ответил он сам себе, правильно будет так, как захочется самой палачессе. Он где-то читал, что между палачом и жертвой возникает мистически-эротическая связь. Жертва всем сердцем старается угодить палачу, ублажить его, умаслить, доставить самое тончайшее удовольствие, лишь бы избавиться от страданий. А палач, соответственно, овладевает и доминирует, растворяя в себе, в своей похоти все страдания и эманации жертвы. Упиваясь ими и поглощая их. Палач это всегда духовный хищник, он не остановится, прежде чем полностью не выпьет жертву, не опустошит её до дна.
А жертве, если она хочет выжить, нужно как-то научиться отдавать свои страдания по капельке, не позволять себя полностью высосать и обескровить. Уметь быстро восстанавливаться и снова казаться палачу привлекательной жертвой. Это конечно если нет возможности бежать. А как сбежать отсюда, да еще и с такой самозатягивающейся удавкой на горле, Славик пока себе не представлял.
Но кое-какую тактику в общении со Святошей он уже нащупал. Дело в том, что святошей-то она была ненастоящей. А вернее сказать абсолютно фальшивой. Она отменно знала молитвы, наизусть цитировала Ветхий и Новый Заветы, а уж в жутком Апокалипсисе от Иоанна ориентировалась как прилежный школьник в букваре. И все считали её благочестивой монашкой-занудой, которой просто доставляет удовольствием всех мучить своей набожностью и праведностью. И только ближайшие подруги знали, какова на самом деле Святоша в своей пыточной резиденции!
О, это было подлинное воплощение Блудницы, сидящей на Звере – именно это «божество» было у неё вывешено над старинным мрачным деревянным троном, на котором она восседала, мучая Славика. И одного взгляда на
Родинка