Все началось, когда я зашел к тетушке Мэд, чтобы сунуть ей под дверь очередную пачку баксов. Тетушка Мэд давно не выходит из квартиры, а деньги ей нужны на курьеров, на телек и на прочие скромные стариковские нужды. Живет она на одной из вонючих улочек Гарлема. Я почти не боюсь туда ездить: нужно только вырядиться как следует (грязная куртка, огромные берцы, серьга в ухе) — и ни у кого не возникает подозрений, что этот черный амбал на самом деле доктор богословия. За машину я побаиваюсь, это правда, но делаю ставку на скорость: раз — и ты на втором этаже, два — и деньги под тетушкиной дверью, три — и ты снова за рулем.
В то воскресенье я слегка задержался, потому что у соседнего дома торчали копы. Копы всегда не к добру, тем более в Гарлеме. С ними была компания арестованных подростков у стены, на которой красовалось свежее граффити. Все ясно: граффитистам нынче объявили войну. Что ж, стрельбы не будет, по крайней мере, да и вряд ли это мое дело. Никто не обратил на меня внимания, и я нырнул в вонючий подъезд тетушкиного дома.
Когда я вернулся – не увидел ни копов, ни их пленников. Граффити мозолило глаза, и я подошел поближе, разглядывая сей сомнительный шедевр, в котором поровну было таланта и мерзости. Как и в нас, — думал я, — хоть в искусстве мы обычно и стараемся показать свое нутро с лучшей стороны. И в уличной грязи отблескивают лучи славы Твоей... В углу я вдруг прочел надпись, так дико начертанную, что она не сразу сложилась в буквы: «Mad Mat Is Alive». Над ней красовалась черная башка со знакомой цветной бородой. Твою ж расперетак, прости Господи...
Я стоял и не уходил, хоть обычно не задерживаюсь здесь. Гарлем — не лучшее место для благочестивых размышлений. Позже, вспоминая этот миг, я понимал, конечно, кто подвел меня к этой стене и удержал у нее столько, сколько потребовалось.
Заметил я её не сразу. А заметив, не понял, кто это. Или что это. Неудивительно: мы понимаем только то, что можем назвать. А как назовешь часть стены, на которой ты вдруг видишь пару пристальных, напуганных и живых, черт подери, живых голубых глаз, глядящих прямо на тебя? И уже потом замечаешь вокруг них абрисы лица и тела, зыбкие, проступающие прямо в разрисованной стене.
Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Дальнозоркость, помноженная на темные очки, уже играла скверные шутки со мной: скажем, однажды я подложил тетушке вместо денег пачку визиток. А сейчас и с хорошим-то зрением было от чего испугаться. Пришлось сменить темные очки на обычные — и увидеть, что стена с глазами была не совсем стеной.
— Ты кто? — спросил я у нее.
— Мяу, — ответила стена.
— Что?!
— Мяу. Так меня зовут.
— Тебя зовут Мяу? — переспросил я. И тут же понял, что она сказала “Миа”.
— Угу, — кивнула стена. У нее была голова. И лицо, и рот, и тело. Сжатое в тугой ком, потом что Миа сидела на корточках и обхватила себя руками. А вот волос не было. Или все-таки были, просто их почти не видно под краской.
Это девушка, — понял я с немалым облегчением. Не говорящая стена, не призрак и не мое безумие — просто девушка в краске. Девушка, выкрашенная живьем с ног до головы. Вся она была плотно покрыта теми же красками из баллончиков, которыми намалевали это граффити: сверкающая серебрянка, и на ней черные, красные и голубые узоры. Потому
Еще... еще...