Потом Джон исчез, и появилась Сьюзан — стройная, с тёмной кожей, блестящей от пота. Она стояла раком, как сегодня, но теперь Шэрон была на месте Коннора: прижималась к ней сзади, чувствуя, как бёдра трутся о бёдра, как руки скользят по её спине. Шерон вдохнула резко, пальцы вошли внутрь — один, потом два, — и она почувствовала, как стенки сжимаются вокруг них, горячие и мокрые. Тело выгнулось чуть-чуть, ноги раздвинулись шире.
Образы мелькали быстрее: бездомный блондин с Grafton Street — он проснулся, посмотрел на неё голодными глазами, и вдруг она села на него верхом, прямо на улице, под дождём, чувствуя, как его грязные руки хватают её за бёдра. Шэрон застонала тихо в подушку, пальцы двигались теперь ритмично — внутрь-наружу, большой палец на клиторе, всё быстрее. Пот выступил на лбу, на шее, ночнушка прилипла к груди.
А потом мелькнул Кевин — сидит в углу ванной, смотрит, как её трахают другие: Коннор, Джон, Сьюзан, бездомный. Он дрочит свой член — в фантазии огромный, больше, чем у Джона, с венами, пульсирующий, — и смотрит на неё с таким желанием, что девушка почувствовала, как всё внутри сжимается.
Напряжение наросло — тугое, как пружина, готовая лопнуть. Её тело дрожало, бёдра сжимались вокруг руки, пальцы скользили в ритме, который она забыла, но тело помнило. Жар стал невыносимым, волны удовольствия катились одна за другой, всё сильнее, всё ближе к краю.
Оргазм пришёл незаметно и мощно, как волна, которая накрывает с головой. Она выгнулась на кровати — спина прогнулась дугой, ноги напряглись, пальцы замерли внутри, чувствуя, как стенки пульсируют, сжимаясь и отпуская. Из горла вырвался приглушённый стон — долгий, хриплый, — а тело затряслось в конвульсиях, волны прокатывались от низа живота к груди, к кончикам пальцев ног. Пальцы стали липкими, влажными — сок стекал по ладони, по бедрам. Трусики промокли насквозь, даже простыня под попой казалась влажной.
Она лежала, тяжело дыша, и улыбалась в темноту. Сердце колотилось, как после бега, кожа горела, но это был огонь жизни — не тошнота, не привычка, а чистое, забытое наслаждение. Как же давно она не кончала так. Несколько месяцев? Год? Два? Она уже почти забыла, что оргазм может быть таким — своим, настоящим, без чужих рук и приказов.
Через минуту она поднялась. Сняла мокрые трусики — ткань холодила кожу, когда она стягивала их с бёдер. Выскользнула из комнаты босиком, тихо-тихо, дошла до ванной. Открыла корзину для белья. И невольно улыбнулась.
Так и есть. На её сегодняшних трусиках появились свежие белёсые пятна — ещё не совсем высохшие.
«Бедный, бедный Кевин, — подумала она с неожиданной нежностью. — Неужели у тебя нет никого, кого бы ты представлял для разрядки? Или представляешь, но тебе нужен именно запах… которого на моих трусиках обычно и нет?»
Она захлопнула корзину. Трусики так и остались в её руке. Поднялась наверх. Открыла не свою дверь, а дверь Кевина.
Тихонько зашла. В комнате темно, только слабый свет луны через неприкрытое окно. Кевин спал — на спине, одеяло сбилось до пояса, дыхание ровное, глубокое. На стуле, как всегда, куча одежды — джинсы, футболка, носки, всё свалено без разбора.
Шэрон подошла ближе. Убедилась, что он не проснётся. И запихала мокрые, покрытые её выделениями и запахом трусики, в карман его джинс — глубоко, чтобы не выпали сразу. Потом так же тихо вышла, закрыв дверь без щелчка.
Вернулась в свою комнату. Легла. Улыбнулась блаженно, представляя, какого размера глаза будут у Кевина утром, когда он полезет в карман за телефоном или за мелочью.
Три сестры