повороте к их улице. Машина мягко остановилась у тротуара напротив их дома — старого двухэтажного с серой штукатуркой и маленьким садиком, который мама пыталась облагородить, но каждый год проигрывала плющу и мокрой траве.
Шэрон отстегнула ремень. Коннор не заглушил мотор.Иногда они не доезжали до дома. Останавливались где-нибудь по дороге — на той же парковке у залива, или в тёмном переулке за старым складом, или просто на обочине, если дорога была пустой. Он вытаскивал её на заднее сиденье, задрал юбку, входил быстро, без слов, кончал в презерватив и сразу откидывался назад, как будто это был очередной пункт в списке дел. Сегодня он не предложил. Просто довёз до самого порога.
— До завтра, — сказала она, открывая дверь.
— До завтра, — повторил он. — Как обычно в восемь?
— Конечно.
Она вышла. Дверь машины хлопнула тихо, почти вежливо. Фары мигнули один раз — как прощание. Мотор заурчал громче, Коннор развернулся и уехал. Красные габаритные огни растаяли в темноте. Шэрон постояла секунду на тротуаре. Ночной воздух был холодным, влажным, пах дождём и мокрым асфальтом. Она вдохнула глубоко — будто хотела почувствовать хоть что-то. Ничего не почувствовала.
Зашла в дом. Дверь скрипнула, как всегда. Разулась в прихожей, поставила кроссовки на коврик. Надела тапочки — старые, плюшевые, с помпонами, которые когда-то привезла бабушка из Калининграда. Ритуал, который прадед и прабабка занесли с собой из России и который каким-то образом прижился в их семье. Даже мать, которая выросла в типичной ирландской семье, теперь тоже ходила дома в тапочках. Никто не знал, почему. Просто так было.
В доме тихо. Мама уже спала — из спальни на втором этаже не доносилось ни звука. Брат Кевин тоже — ему шестнадцать, он всегда засыпает рано, потому что утром в школу. Только в гостиной горел синий свет телевизора.
Шэрон прошла мимо, не заглядывая. Поцеловала отца в щёку — быстро, привычно. Он повернул голову, улыбнулся уголком рта, но не оторвался от экрана. Очередной сериал Netflix. Что-то про шпионов или про мафию — она уже не спрашивала.
— Спокойной ночи, пап.
— Спокойной ночи, Шэронка.
Она поднялась наверх. Зашла в ванную. Закрыла дверь. Сняла униформу официантки, бросила в корзину. Включила душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, по волосам.
Она стояла под струями, отсчитывая секунды про себя. Один… два… три… десять… двадцать… тридцать… Обычно хватало минуты, чтобы смыть запах паба, пот, чужие сигареты. Сегодня она стояла дольше. Вода стекала по телу, собиралась в ложбинке между грудей, стекала дальше по животу, по бёдрам. Ей вдруг захотелось лечь в ванну. Наполнить её горячей водой до краёв, добавить пену, которую мама когда-то покупала с ароматом лаванды, лечь туда, закрыть глаза и расслабиться. Может, даже провести рукой между ног, медленно, без спешки, почувствовать, как тело отзывается. Просто для себя. Без Коннора. Без приказов. Без вкуса чужой спермы во рту.
Но ванны не было. Только душ. И таймер, который мама поставила, чтобы не тратить слишком много воды, щёлкнул. Струя стихла. Вода капала с волос, с локтей, с ресниц. Шэрон вышла из кабинки. Обтёрлась полотенцем — грубым, старым, которое пахло стиральным порошком и немного плесенью. Бросила в корзину трусики, которые одела утром. Краем глаза заметила вчерашние — лежали сверху. На них были пятна. Не её. Белёсые, подсохшие.
Кевин. Снова.
Поначалу, когда она узнала, что брат берёт её бельё и мастурбирует на него — или нюхает, или что там ещё он делает, — ей хотелось закричать. Устроить скандал. Сказать, что так нельзя, что это аморально, что он извращенец. Она даже поговорила с ним
Похождения Анны (часть первая)