не привычную скользкую смазку, а что-то более жидкое и теплое. Эмили зажмурилась, глотая стон — от боли, от облегчения, от того, что правило не нарушено, что отсчёт этих пятнадцати секунд они снова уложили в срок.
Они лежали так несколько секунд, он — полностью внутри неё, она — под ним. Потом Том начал двигаться, и тихий, влажный звук их соития наполнил камеру.
Только когда он был полностью внутри, и она почувствовала знакомую полноту, паника отступила. Всё было в порядке. Они уложились. Член сына — тёплый, твёрдый, живой — пульсировал в ней, и это было доказательством их продолжающегося существования.
И тогда, сквозь тупую боль внизу живота и осознание всего ужаса, к ней пришла волна — нежная, всеобъемлющая, почти невыносимая по силе. Любовь. Та самая, материнская, которая теперь могла выражаться только так. Она обхватила его поясницу своими ногами, притянула его ближе, крепко обняла за спину и притянула его лицо к своему. Их губы встретились в медленном, глубоком, чувственном поцелуе.
Её влагалище, полнокровное и отёчное от прилива крови в период месячных, было невероятно чувствительным. Каждое движение его члена внутри неё, каждое трение о набухшие, гиперчувствительные стенки отзывалось не болью, а острыми, тёплыми волнами наслаждения, расходившимися от самого таза по всему животу. Это было извращённое, почти болезненное удовольствие, и она принимала его, как принимала всё теперь.
Она оторвалась от поцелуя, её губы были влажными, глаза блестели в полумраке.
— Солнышко, доброе утро, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я тебя очень-очень люблю. Спасибо тебе, что ты со мной.
Том слушал её шёпот, чувствуя, как её слова, тёплые и хрупкие, проникают в его сердце. Он прижался лбом к её лбу, его дыхание смешалось с её дыханием.
— И я тебя, мам... очень-очень люблю, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения или стыда, только чистая, детская убеждённость. — Мне... мне очень хорошо с тобой. Только с тобой.
Он наклонился, и их губы вновь встретились в поцелуе. На этот раз медленном, безмятежном. Они не торопились, растягивая этот момент тихой близости, единственный островок в море насилия. Его язык коснулся её, и она ответила ласковым движением. Они целовались так, будто вокруг не было бетонных стен и решётки, будто они лежали не на грязной пелёнке в бункере, а в своей постели, и за окном светило солнце. В этом поцелуе была вся их изломанная, но неразрывная связь — любовь, переплавленная в горниле ада в нечто новое, чудовищное и бесконечно дорогое.
Когда они кончили, и последние спазмы отпустили её тело, Эмили лежала, ощущая знакомую тяжесть и тепло между ног. Но теперь к ощущению его семени внутри примешивалось другое — тёплый, неостанавливающийся поток. Кровь. Она чувствовала, как она сочится из неё, смешиваясь с его спермой, вытекая наружу и пропитывая пелёнку под ней.
Первым импульсом было подняться, сбежать под холодный кран, смыть с себя эту липкую, стыдную смесь. Но её тело замерло, как будто прикованное невидимыми цепями. Правило. Чистота. Он должен вылизать.
Её горло сжалось. Она повернула голову к Тому, который лежал на ней, тяжело дыша. Его лицо было близко.
— Малыш... — её голос дрогнул, сорвался на шёпот, полный муки. — Прости меня... Прости, что тебе придётся... вот это... вылизать. Я не могу... иначе...
Она не смогла договорить. Стыд сдавил горло.
Том молча сполз с неё. Он опустился на колени между её раздвинутых ног и увидел. Её вульва, отёчная и тёмно-розовая, была покрыта густой смесью: полупрозрачная смазка, мутно-белые сгустки его спермы и алая, ещё свежая кровь, которая продолжала сочиться из влагалища, окрашивая
Интернатура в психушке