как его член скользит внутри её влажной, привыкшей к нему плоти. Она смотрела в потолок, собирая мысли, прежде чем опустить взгляд на его лицо — на то же детское, недоумевающее выражение, которое бывало, когда он не мог понять жестокость мира.
— Помнишь свои игрушки, солнышко? — начала она тихо, её голос был ровным, объясняющим. — Самые любимые. С которыми ты не расставался. И если у них отваливалось колесо или ломалась дверца... ты сначала очень старался починить. А если не получалось... ты мог в ярости швырнуть её об стену. Не потому что ненавидел её. А потому что она перестала быть правильной. Перестала быть той идеальной вещью, которой была.
— Так же и Виктор. Только его игрушки — живые. Мы для него не люди, Том. Мы — его секс-игрушки. Сложные, живые, но всё равно игрушки. И пока мы работаем правильно, пока делаем всё, что он хочет, пока не вызываем раздражения — он нас бережёт. Но если что-то идёт не так... если мы не идеальны... он впадает в ярость. Потому что для него всё должно быть идеально.
Она прижала его к себе крепче, щекой к щеке, и прошептала, как будто делилась последним секретом:
— Наверное, те, кто был до нас, в какой-то момент не смогли побороть себя. Может, стали сопротивляться, хотя бы даже внутри себя. Может, как мы сегодня, взяли ключи... но не остановились и попытались использовать их. А кому нужны игрушки, которые только и думают о том, как сбежать и предать своего хозяина. Так или иначе эти люди... они не справились. Они сдались. Перестали соответствовать тому, что он от них хотел. И он их уничтожил. Не потому что ненавидел. А потому что они больше не были нужны.
Она сделала паузу, чувствуя, как его член пульсирует внутри, как напряжение растёт, и продолжила, уже почти шёпотом, но с той же внутренней убеждённостью, с которой говорят перед прыжком:
— Видишь, Виктор перфекционист во всём? Посмотри на этот бункер — ни пылинки, ни пятна. На еду — всегда горячая, вкусная, разнообразная. На то, как он следит за каждым нашим движением. Он не терпит сбоев. Как тот художник, о котором, я когда-то читала — гениальный, рисовал картины, и если видел малейший изъян, который никто другой не замечал, он в ярости срывал полотно со стены, рвал его на кусочки и начинал заново, пока не добивался идеала. Для Виктора мы — такие же полотна. И мы должны быть идеальными.
Она сжала его член пиздой — на мгновение, как подтверждение их близости, и продолжила, голос дрожал, но в нём уже не было страха:
— Но он не просто заменил их. Он показал нам урок. Эти фото — это предупреждение нам о том, что бывает, если игрушка ломается. Не из жестокости. Из... практичности. Чтобы мы видели финал и ценили то, что у нас есть сейчас: возможность быть использованными. Он дал нам шанс, потому что мы, в последний момент одумались, испугались и вернулись на свое место.
Она помолчала, давая ему осознать эту простую, чудовищную истину.
— Том, у нас есть пять дырочек. И их предназначение — быть использованными, развлекать и служить ему. Когда он здесь, он нас использует. А когда его нет... он хочет видеть, как его игрушки работают сами по себе. Ему нравится видеть, как член сына входит в пизду матери. Наша задача — никогда об этом не забывать. Быть самыми послушными, самыми удобными, самыми выносливыми игрушками, которые у него когда-либо были. Чтобы он не захотел нас менять.
Учительница литературы