поверх всего этого — холодный блеск ошейника, боль от новой татуировки, пустота после вечернего «поощрения».
Она открыла глаза. В них не было решимости. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и тихое, безрадостное принятие неизбежного.
«Я... согласна», — выдохнула она.
Слова звучали как подпись под смертным приговором, который она выносила себе сама.
На лице Пэнси не вспыхнула радость. Появилось странное, почти профессиональное удовлетворение. Как у архитектора, чей самый амбициозный проект наконец получил зелёный свет.
«Рационально, — произнесла она. — Я подготовлю документы. Съёмки первого фильма начнутся через десять дней. До тех пор твой режим будет облегчён. Готовься. Не физически — с этим у тебя и так порядок. Готовься здесь». Она легонько постучала пальцем по своему виску.
Гермиона встала. Её ноги дрожали. Она не поклонилась, не сказала ничего. Просто развернулась и вышла, оставляя за спиной женщину, которая не сломала её волю грубой силой, а просто предложила сделку, от которой невозможно было отказаться, если хочешь жить. Хоть как-то.
Она дошла до своей комнаты, щёлкнула замком и прислонилась лбом к ледяному стеклу окна. Внизу копошился город, жил своей жизнью, где люди боролись за карьеру, за любовь, за идеалы. А она только что продала право на всё это. Продала за возможность просто выйти за дверь.
Она не чувствовала облегчения. Чувствовала ледяную, бездонную пустоту. Она приняла решение не как боец, а как банкрот, распродающий последние активы. Её имя, её достоинство, её прошлое — всё ушло с молотка. Остался только физический сосуд и призрак свободы, который предстояло наполнить... чем? Деньгами, заработанными таким образом?
Она посмотрела на своё отражение в стекле — бледное, с красными от слёз глазами, с силуэтом, искажённым цепочками и пирсингом. Через десять дней это лицо, это тело будут снимать камеры. А потом — ещё шесть раз. И её имя будет на титрах. Навсегда.
Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, отныне и навеки будет также Гермионой Грейнджер — порноактрисой, снявшейся в семи фильмах по заказу своей бывшей однокурсницы. Это был не конец пути. Это было начало нового, уродливого существования. И она, стоя у окна своей тюрьмы, уже начинала понимать, что ключ от неё оказался отлит из самого тёмного, самого позорного металла её души. И она сама протянула руку, чтобы взять его.
Контракт лежал на столе — обычная стопка бумаг в синей пластиковой папке. Гермиона подписала его в небольшом офисе продюсерской компании, где пахло кофе и новой мебелью. Менеджер, улыбчивый мужчина лет сорока, объяснял пункты ровным, профессиональным голосом. Ничего личного. Просто бизнес.
Гермиона кивнула. Она понимала лучше, чем он мог предположить. Она подписала: «Гермиона Джин Грейнджер». Тот же почерк, которым она когда-то подписывала контрольные работы и эссе. Теперь он скреплял её согласие на это.
Ей выдали расписание съёмок на семь месяцев. Семь проектов. Семь ступеней ада, растянутых во времени. Первые съёмки — через десять дней.
Эти десять дней в квартире Пэнси прошли в странной, зыбкой атмосфере. Физические требования стали мягче — никаких изощрённых наказаний, только базовые обязанности. Но психологическое давление приобрело новое, более тонкое качество. Пэнси смотрела на неё как инвестор, наблюдающий за дорогим активом перед важной сделкой.
«Отдыхай, — говорила она. — Правильно питайся. Ты должна выглядеть... здоровой. Естественной. В этом весь смысл».
Смысл. Гермиона ловила себя на мысли, что анализирует предстоящее как сложный проект. Какая логика в каждом фильме? Какой психологический эффект должен быть достигнут? Её ум, лишённый нормальной интеллектуальной пищи, начал с болезненным интересом разбирать механизмы её собственного унижения. Это было последним предательством — её аналитические способности обратились против неё самой.
Она стояла перед зеркалом в своей комнате, разглядывая тело. Татуировки, пирсинг.
Знакомство по ?Мылу?