его дыхание становится всё более частым и тяжелым. Холодный ветер обдувал мою спину, но внутри меня разливалось жаркое пламя.
А потом он кончил, и его сперма брызгала мне на лицо, на раскрытые губы, на покрасневшие щеки. Теплые капли смешивались с холодным снегом, создавая странное, контрастное ощущение. Он закричал, встряхнул остатки спермы с члена мне на губы, затем быстро застегнулся.
— Спасибо, детка, — его голос был холодным и отстраненным, как зимний ветер.
Развернулся и ушел себе. Вот так? "Спасибо, детка"? И все?
А мне и все равно. Я же не для него, я для себя старалась. Как ни странно, почувствовала себя лучше, хотя по-прежнему холодно. Внутри меня расцвело чувство удовлетворения, как будто я наконец-то нашла то, что искала.
Следующего мужчину я нашла на углу Metropolitan Avenue — стоял, прислонившись к ограде, курил, глядел на дорогу без особого интереса. Я вышла к нему, щёлкая каблуками по скользкой, обледенелой мостовой, как актриса на последнем акте. Даже шаги звучали уже не гордо, а надтреснуто.
Он поднял голову и уставился на меня. На секунду замер, будто не сразу понял, что вообще перед ним.
Ну да. Увидеть посреди ночи девушку... нет, не девушку — почти-призрак, почти голую, в одном чёрном лифчике, с голой киской, с растрёпанными, влажными от инея волосами и остекленевшим взглядом — не каждый вечер такое бывает. Чулки были в снегу и порвались на коленке, ноги в туфлях казались синевато-прозрачными от холода. Я, должно быть, выглядела, как видение, как неудачная фотосессия.
Он шагнул назад, брови поднялись:
— У меня... у меня нет с собой денег.
Проститутка, конечно. Кем ещё я могла ему показаться?
Я ухмыльнулась краешком замёрзших губ. Даже проститутка, пожалуй, не пойдёт так по ночному городу — без шапки, без трусов, почти без одежды. Я, наверное, одна такая.
— Не, — сказала я тихо. — Не надо денег. Только... согрей.
Он помедлил, потом протянул:
— А-а-а... — и на лице появилось выражение, которое можно было бы принять за понимание. Или, может, за интерес. Или просто за готовность.
Я взяла его за руку. Она была в перчатке — сухая, тёплая, безопасная. Мы шагнули за угол, к стенке заброшенного магазина. Я прижалась к нему всем телом — холодным, продрогшим, до слёз обессиленным. Он вздрогнул, но не отстранился.
Я обняла его, уткнулась лбом в куртку. Она пахла табаком, потом и чем-то тёплым, почти родным. Мне было всё равно, кто он. Имя. Возраст. Всё стерлось.
Мне нужно было одно — тепло. Хоть иллюзия. Хоть ненадолго.
Он прижал меня спиной к ледяной стене. Я вздрогнула — холод ударил в позвоночник, словно стеклянная плита вдавилась в кожу, но я не отстранилась. Наоборот — впилась в него ближе, тянулась к его теплу, как к последнему огоньку среди вьюги.
Моё тело действовало само — подчинённое инстинкту. Я подняла одну ногу и обвила ею его бёдра, прижимаясь лобком к его брюкам. Всё вокруг будто растворилось — снег, улица, фонари, даже боль в ступнях и пальцах больше не ощущалась. Осталась только эта точка контакта: холодное тело к тёплому телу.
Он наклонился ко мне, и наши губы сомкнулись. Поцелуй был не романтичным — нет, он был голодным, с хрипом в дыхании, с дрожью в челюсти, будто оба мы проваливались в какой-то забытый, доисторический инстинкт. У него были тёплые губы. Горячие, почти обжигающие по сравнению с моей кожей. Я застонала в поцелуе — от боли, от тепла, от желания.
Моя рука скользнула между нашими телами, неловко, но решительно. Я нашла молнию на его брюках, потянула вниз — с характерным звуком металл разошёлся. Он задержал дыхание,
попробывал