Мокрые чукли прилипли к телу и подмерзали на ходу все больше и больше.
Волосы тяжелые, намокшие, стекают струйками по спине, по животу.
Капли на плечах тут же превращаются в ледяные дорожки.
Я шла — и вся дрожала.
Не дрожала даже — тряслась.
Зубы стучали. Подбородок бил в грудь. Руки сами тянулись к телу, но не могли уже ничего согреть.
Мокрая грудь будто превратилась в куски льда, соски болели от ветра, кожа онемела.
Ноги — босые, мокрые — при каждом шаге впивались в снег.
Ледяные крупицы прилипали между пальцами, щипали пятки.
Ступни — уже не чувствовала ни асфальта, ни снега, только холод, как будто я шла по стеклу.
А ветер...
Ветер был как нож.
Резал уши, колол голую шею, спину, подмышки — везде, куда только мог касаться.
Я пыталась идти быстро, но ноги не слушались.
Колени подгибались.
Каждый вдох — как ледяной удар по груди.
И вот тогда, ребята, я подумала:
Я сейчас просто замёрзну.
Реально. Прямо на улице. Без драмы, без кино. Просто свалюсь и всё.
И не будет никакой племянницы, никакого конца этой истории.
Будет просто мокрая девчонка в чулочках, мёртвая от холода где-нибудь на 108-й улице.
Но я шла.
Как могла.
Каждым шагом вырывая себя из этого холода.
Каждым шагом доказывая себе:
Нет. Не сегодня. Не здесь.
***
Вот так я и шла.
Мокрая. Босая. Раздетая. Без лифчика.
А ветер, честное слово, казалось, решил лично меня заморозить, превратить в сосульку, в памятник глупости и упрямству на улицах Квинса.
Он бил сбоку, в лицо, в грудь,
***
Я шла, сжав руки на груди, и казалось, что лед внутри меня стучит о кости.
А мимо меня — улицы, кварталы, дома с приглушённым светом, магазины с закрытыми ставнями.
Город — равнодушный и гигантский, как будто не замечал меня.
А я шла.
И запоминала.
— 62nd Drive — тут был магазин с жёлтой вывеской, кто-то внутри мыл полы.
— Потом — Junction Boulevard, широкая, с машинами и автобусами, которые ревели мимо, не останавливаясь.
— Через Horace Harding Expressway — едва перешла, там ветер был особенно злой, со всех сторон, как на аэродроме.
— Мимо 99th Street, где какой-то парень закуривал у входа в подъезд и выронил сигарету, увидев меня.
— Потом — Booth Street, всё в ветках и снегу, бело и тихо.
— Дальше — 104th Drive, и вот уже на горизонте 108-я улица, моя заветная. Мой финиш.
Шла.
Каждый шаг — как гвоздь.
Ступни были, как налитые льдом.
Руки — закоченели.
Волосы — все в инею.
Но я шла.
Как могла.
***
Если бы вы увидели её тогда,
просто стоя на тротуаре или сидя в машине,
вы бы сперва не поверили глазам.
Молодая женщина — лет двадцати с небольшим,
шатающаяся походка,
словно она только что вышла из душа —
или из зимнего озера.
Без обуви.
Совсем.
Босые ноги ступали прямо по обледенелому асфальту,
по слякоти, по снежной каше.
Пальцы ног покрасневшие, местами белёсые от холода.
Каждое её движение — как у человека на грани —
неуверенное, чуть дерганое, но удивительно целеустремлённое.
Кожа — бледная, с розовыми пятнами от мороза,
на плечах и ключицах видны мурашки.
На щеках — не просто румянец,
а настоящий иней, цепляющийся за пухлые пряди тёмных волос,
которые прилипли к вискам, шее, щеке.
Губы синеватые, растрескавшиеся,
но с лёгкой усмешкой —
странной, надменной, отчаянной.
Грудь — полностью открытая, даже без лифчика, трусов нет, чулки — сползли, едва держась на растянутой мокрой резинке, и, кажется, она уже даже не пыталась их поправлять.
И не пряталась.
Соски затвердели от холода, едва ли не обострились под ледяным воздухом.
Капли тающего снега стекали по коже,
по животу, по поясу бедер, по внутренней стороне бедра,
Тимур и его команда II. Фрагмент 7. Serse la fam!