следующее. Даже изменила меня — маленький, но глубокий акт доброты. Сделала так, что я не могу забеременеть и у меня никогда не будет месячных. Маленькая милость, за которую я вечно благодарна. Скоро собирается довести свою фигуру «песочные часы» до уровня моей — я в восторге.
Привыкнуть к этому телу было тяжело. Иногда я всё ещё боролась с оргазмом. Это тело просто не ощущалось моим. Удовольствие было классным, но это была особенность железа, а не часть моей души. Я всё ещё чувствовала фантомную конечность старой жизни — призрак члена, который ныло странной, рудиментарной памятью о другом виде разрядки. Мои оргазмы, когда они случались, были интенсивными, да — но ощущались как перегрузка системы, биологический рефлекс. Они происходили со мной, а не от меня.
Думаю, Зои это почувствовала. Видела разрыв, то, как мои глаза стекленеют, как разум уходит в безопасное далёкое место, пока тело извивается и стонет под ней. Но неделю назад мы лежали в постели — тихий гул города был далёкой колыбельной — и она повернулась ко мне — тёмные глаза серьёзные — рука легла мне на живот.
— Нам нужно поговорить о твоей киске, — сказала она так прямо, так откровенно, что я даже рассмеялась.
— И что с ней? — спросила я с оборонительной ноткой.
— Ты относишься к ней как к арендованной машине, — сказала она мягко, но твёрдо. — Ты просто пассажир. Ты не за рулём. Даже не смотришь на карту. Ты ещё не… не присвоила её себе, Олли. Для тебя это всё ещё наказание.
Она была права. Конечно, права. Это была последняя граница моей трансформации — последний бастион старого Олли, упрямо отказывающийся сдаваться.
— Я не знаю как, — призналась я хриплым шёпотом. — Это… это не моё. Не ощущается моим.
Она просто улыбнулась — медленно, терпеливо и глубоко понимающее.
— Тогда мы просто сделаем её твоей, — сказала она.
И вот так началось моё настоящее образование. Сначала это было не про секс. Это было про исследование. Про изучение нового языка, на котором пыталось говорить моё тело. Она стала моим гидом, учительницей, терпеливой и невероятно энтузиастичной наставницей в тонком искусстве женского удовольствия. Купила мне зеркало — маленькое простое ручное зеркало — и заставила смотреть. По-настоящему смотреть. Я столько времени избегала этого, относилась к нему как к чему-то чужому, клиническому — но она заставила меня увидеть в нём часть себя. Заставила обводить пальцами мягкие нежные складки, учить названия каждой части, понимать сложную, прекрасную и пугающе сложную географию.
Потом начались уроки. Она показала, что женское удовольствие — это не пункт назначения, а путешествие. Не бешеная гонка к единственному взрывному финишу. Это симфония — тысяча разных нот, тысяча разных ритмов. Мы проводили часы — целые дни — просто… исследуя. Её руки, губы, язык были инструментами — а моё тело оркестром. Она показала разницу между резким электрическим восторгом клитора и глубоким резонансным гулом точки G. Научила наращивать и отпускать, оседлывать волны удовольствия, испытывать изысканное, почти невыносимое напряжение эджинга.
Прорыв случился в ленивое воскресное послеобеденное время. Солнце лилось сквозь жалюзи — полосы света рисовали узоры на наших голых телах. Не было задания на горизонте, не было цели. Были просто… мы. Она была между моих ног — язык — шедевр сосредоточенной художественной преданности. И впервые я не думала. Не анализировала. Не отступала в безопасную далёкую крепость разума. Я просто… чувствовала.
Я отпустила. Сдалась. Перестала быть Олли — парнем в теле девушки — и просто… была. И оргазм, когда он пришёл, был другим. Не кричащая, судорожная перегрузка
Алкоголизм и инцест. часть 11 - Мать в завязке