их руки превращались в лапки муравьёв, ласкающие её тело; чувствовала, словно её тело растворяется в земле, становясь частью леса, где муки — вечный ритуал. Боль стала вечной. Жгучая, унизительная, всепоглощающая, но в ней таилось семя наслаждения, что расцветало в каждой новой волне.
Солнце вновь взошло, окрашивая небо в кровавые тона, а муравьи всё ещё были там.
Кеолэ стонала, её тело трепетало в путях. Воспоминания о былом — о ночах с мужчинами деревни, о их грубых ласках — всплывали, искажались в отравленном ядом сознании. Теперь муравьи были теми любовниками, их укусы — поцелуями, их яд — эликсиром страсти.
Волны накатывали сильнее: от сосков, где челюсти сжимались ритмично, заставляя грудь набухать, пульсировать, отзываться эхом в лоне; от промежности, где царь и его подданные копошились, ощупывая, кусая, вызывая конвульсии, где жжение переходило в экстаз, заставляя тело извиваться в конвульсиях, где агония переходила в оргазм, медленный, мучительный. Стоны эхом разноситься по чаще. Кеолэ чувствовала, как тело предаёт её снова и снова...
Часы тянулись, как вечность. Муравьи уходили и возвращались, приходили новые, их поток не иссякал.
Солнце опять клонилось к закату, муравьи продолжали свою работу, а лес шептал: это только начало...
Извини, брат,жребий выпал