бумаги, и даже не поднял головы. Я замерла у порога. Тишину нарушало только тиканье часов и тихое гудение кондиционера.
— Садитесь, — наконец сказал он, не поднимая глаз.
Голос был ровным, холодным. Я села на краешек стула. Горло саднило, температура давила на виски, но рядом с ним это ощущалось иначе — не больно, а странно, будто всё происходило не со мной. Я смотрела на его пальцы, сжимающие ручку. Те самые пальцы, которые в прошлый раз касались меня так глубоко. Сейчас они были заняты документацией.
Он заполнял карты ещё минуту. Потом отложил ручку и поднял на меня глаза.
— На что жалуетесь?
Я сглотнула. Боль в горле усилилась.
— Горло болит. Началось после первой пары.
Он кивнул, достал из ящика инфракрасный термометр, направил мне в висок. Короткий писк — и готово.
— 37, 5, — сказал он, взглянув на дисплей.
Записал в карту. Потом встал, подошёл к раковине, вымыл руки, надел перчатки. Вернулся с одноразовым шпателем.
— Откройте рот.
Я послушно открыла. Он заглянул, чуть подсвечивая маленьким фонариком, нажал шпателем на язык. Быстро, чётко, даже не касаясь меня лишний раз. В прошлый раз он наклонялся совсем близко, его дыхание касалось моей щеки. Сейчас держал дистанцию.
— Горло красное, налётов нет. ОРВИ.
Выбросил шпатель, снял перчатки, снова вымыл руки. Потом взял фонендоскоп.
— Разденьтесь до пояса, послушаю лёгкие.
Я стянула блузку, оставшись в майке. Поколебалась секунду и сняла майку. Прикрылась руками. Сейчас всё иначе.
Он подошёл, даже не взглянув на меня.
— Руки уберите, — сказал с металлическими нотами в голосе.
Я убрала. Холодный фонендоскоп коснулся спины. Я вздрогнула. Мне показалось, что он задержал дыхание на секунду.
— Дышите. Глубже. Ещё. Задержите. Хорошо.
Он перемещал фонендоскоп, слушал, кивал сам себе. Когда он переставлял инструмент, я чувствовала его дыхание на своей спине. Совсем близко. И от этого по коже бежали мурашки, не имеющие отношения к холоду.
Потом велел повернуться, послушал грудь. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду — и снова стали пустыми.
— Одевайтесь.
Я натянула майку, блузку, дрожащими пальцами застегнула пуговицы. Он уже сидел за столом и писал.
— В лёгких чисто. Запишу рекомендации.
Он быстро записал что-то на небольшом листе бумаги.
— Обязательно полоскание слабым раствором соли, половина чайной ложки на стакан. Можно настоем шалфея. Пейте много тёплого. Жаропонижающее — если выше 38.
Я взяла листок. Его пальцы на мгновение задержались на бумаге, и я почувствовала лёгкое тепло.
Я уже собралась уходить, но замерла, глядя на пустой стул в углу.
— А медсестра так и не появилась? — спросила я тихо. Сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы хоть что-то сказать, разорвать эту гнетущую тишину.
Александр Иванович поднял глаза. Взгляд скользнул по мне — и на секунду мне показалось, что он задержался на моём лице. Чуть дольше, чем нужно. А может, просто усталость. Или блик от лампы.
— Нет. Пока я один.
Голос был ровный, без жалобы, без претензий. Просто факт. Я почему-то представила, как он в одиночку заполняет карты, моет инструменты, ставит клизмы. И от этой картинки стало не по себе.
Я кивнула и направилась к двери.
— Листок свой заберите, — бросил он мне в спину. — На столе забыли.
Я вернулась, взяла листок. Он снова заполнял карты, даже не смотрел на меня. Я повернулась к двери, уже взялась за ручку, и в этот момент он произнёс:
— В пятницу. В 17:40. Посмотрим, как идёт выздоровление. Без опозданий.
Я замерла. В груди стало тесно.
— Хорошо, — выдохнула я.
Он не ответил. Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Постояла у двери, ожидая, не скажет ли мне ещё что-то.
Эх, Ленка!! День рождение Виктора