сыновей, и у меня в распоряжении всегда будут желанные и свои три члена для еженедельных утех. Детей мне с ними не рожать... И Неле потом будет проще и им. А можем потом и все вместе иногда, и Катю подключим. Представляешь, ты будешь ебать и маму, и дочку, а меня в это время сыновья! Конечно, это верх разврата, но к этому всё и идёт. А ещё сосватаем Катерину за Михалыча. И она будет ещё одной вашей общей шлюхой для ебли по пятницам. А Михалыча будем ещё и к нам приглашать..., может даже с Веркой. Такая вот перспектива намечается. Вот всё тебе сказала, легче стало... А сейчас спать и ничего не говорить. Завтра, всё завтра.
Марина поцеловала мужа в щёку и откинулась на подушку. Взяв в руку набухший мужнин агрегат, она поняла, что тот сильно задумался, и тихонько про себя усмехнулась.
В соседней квартире, оставшись наедине с дочерью, Катерина тщательно пыталась её избегать. Она уже было легла спать, но Неля села на её диван (который, кстати, и стоял расправленный с прошлой ночи).
— Что с тобой, мама, ты сердишься на меня? Ты какая-то странная сегодня.
В ответ Екатерина Семёновна уткнулась в подушку и заплакала. Дочь, не зная, что делать и говорить, наклонилась над мамой, гладила её по голове тихонько иногда касаясь губами уха, виска и шеи. Катерина вдруг повернулась, крепко обняла дочь, и, рыдая, начала причитать:
— Доча, доча, что же мы наделали, что я наделала, что с нами сделали, как теперь, что теперь...
— Да что с тобой, мам?
— Отдала я тебя кровиночку, сама отдалась, дура старая... Нет мне прощения...
Мам, ты не старая, и не дура никакая, ты у меня самая лучшая. Я же люблю их. И тебя люблю. Всё хорошо будет.
— А я то, кого люблю? На старости лет такой срам...
— Да какая старость, какой срам, что ты ерунду говоришь. Мы же поженимся с Глебом.
— Тебя ругала, а сама... Я же Сергею отдалась, я же теперь тебе в глаза смотреть не могу.
Дочь слега опешила, но продолжала гладить и утешать мать. А та рыдала не унимаясь. Неля стала уже не просто касаться её губами, она уже стала целовать лоб и щёки самого родного ей человека, пытаясь успокоить.
— Мам, ну что ты? Я не знаю, что там у вас было, но нормально же все общаемся, Марина и с тобой, и с Сергеем. Она знает?
— Конечно... Она это, всё она.. . Жизнь нашу решила разрушить...
— Ма, что она разрушила? Она нам с Глебом жениться разрешила. Сергей квартиру нам в порядок привёл, Напокупали нам всего. Они жизнь нашу нормальной пытаются сделать. Или тебе больно сделали, тебе плохо было с ним?
Катерина вдруг резко перестала реветь, вытерла глаза, и глядя прямо в лицо дочери произнесла:
— В том то и дело, что хорошо. Никогда так хорошо не было. Не осуждаешь меня? А может просто купили они нас? Для утех своих купили? И как жить тогда? И тебя я теперь осуждать не могу. Пала я, низко пала....
Дочь смотрела на мать, и не могла, не знала, что той ответить. То, что та сказала как-то не вмещалось, не хотело даже заходить в её голову.
— Что ты говоришь то такое? Зачем мне тебя осуждать? Если всем хорошо, зачем думать о людях и о себе плохо? Я хочу быть с мальчиками (она уже не стеснялась сказать так матери). Если Марину устраивает, что ты с её мужем, и если тебе с ним хорошо, то зачем говорить так?
Случай на концерте