первая часть наказания." Снимая ремень, он объявил: "15 ударов по груди." Первый удар обжёг кожу, как раскалённый прут, Анна извивалась, крича в трусики, боль разливалась по груди волнами, оставляя жгучие полосы. Каждый последующий удар был сильнее: ремень свистел в воздухе, ударяя по нежной коже, соскам, вызывая острую, пульсирующую боль, которая заставляла тело дёргаться конвульсивно. Груди покраснели, покрылись вздувшимися рубцами, слёзы лились ручьями: "Больно... Так невыносимо больно, каждый удар как огонь, я не выдержу, тело горит, но я прикована, беспомощна. Это наказание за мою ошибку, и оно разрывает меня изнутри."
После он вывел её в коридор: голую, с трусиками во рту, красной, опухшей грудью, покрытой следами ударов. "Руки за голову, стой 5 минут одна." Он ушёл, закрыв дверь. Анна стояла, дрожа от боли и холода, чувствуя жжение на коже, как будто груди в огне, стыд от возможных глаз посторонних: "Мои груди красные, полосатые... Если кто-то увидит, подумает, что я мазохистка. Минуты тянутся, боль пульсирует с каждым ударом сердца, а стыд душит."
Вернувшись, он приказал: "Встань к стене, руки на стену, ноги раздвинь." Его палец проник в анус, смазывая вазелином — холодная, скользкая слизь вызвала мурашки и лёгкую тошноту. Затем он вынул трусики изо рта и медленно запихнул их в анус. Давление ткани было мучительным: комок растягивал мышцы, вызывая острую, режущую боль, как будто внутри что-то рвётся. Анна вскрикнула, ноги подкосились: "Больно! Пожалуйста, нет... Это давит, растягивает, боль как нож, слёзы от унижения и агонии."
"Ляг на живот на кровать. Вторая часть: 15 ударов по попе." Ремень свистнул, удары были жестокими, каждый усиливал давление трусиков внутри, комбинируя внешнюю жгучую боль с внутренней давящей агонией. Ягодицы горели, кожа трескалась под ударами, Анна визжала, тело корчилось в конвульсиях: "Попа горит огнём, каждый удар как молния, внутри комок давит на стенки, усиливая боль в десять раз. Я извиваюсь, но никуда не деться, слёзы пропитывают простыню."
После он вывел её в коридор: голую, с трусиками в попе, красной, опухшей задницей, покрытой рубцами. "Стой 5 минут." Боль пульсировала волнами, стыд жёг душу: "Моя попа красная, полосатая, с комком внутри... Я стою здесь, как выставленная на показ жертва, боль не даёт стоять ровно, а стыд заставляет хотеть провалиться сквозь землю."
Вернувшись в комнату, он вынул трусики — они были грязными от кала, с отвратительным запахом — и запихнул в рот. Вкус был мерзким, смешанным с мочой, мусором и теперь фекалиями, Анна подавила рвоту, отвращение заполнило каждую клетку: "Грязно... Мои собственные испражнения во рту, это тошнотворно, унизительно до предела." Он кинул её на кровать на живот, снял штаны и резко вошёл в анус. "Третья часть наказания." Он трахал жёстко, каждый толчок вызывал разрывающую боль, растягивая и без того травмированные мышцы, Анна мычала в трусики, слёзы текли: "Он в моей попе... Боль как огонь, каждый толчок рвёт меня, я ничего не могу сказать, только терпеть эту агонию и позор."
Кончив, он вывел её в коридор. Сперма стекала по бёдрам, липкая, тёплая, оставляя следы. Вдруг появились люди — пара постояльцев. Они уставились в шоке: "Боже, голая женщина! С красной грудью и попой, вся в сперме... Что за извращение?" Анна стучала в дверь отчаянно, умоляя впустить, но Виктор медлил. Люди глазели минуты, перешёптываясь: "Смотри, у неё что-то во рту... И следы ударов. Шлюха какая-то." Стыд был невыносимым, всепоглощающим: "Они видят всё — мою наготу, сперму, рубцы... Я чувствую их взгляды как клеймо, хочу умереть от позора."
В комнате он приказал: "На колени в угол, голой, на час." Анна стояла
Перевоплощение сестры