когда мы были молоды и счастливы, когда еще верили, что жизнь можно прожить иначе — легла мне на живот, потом ниже, расстегнула пижаму, взяла в ладонь. Я почувствовал мягкое кольцо губ, щекотку. Ее нос уперся в мой живот.
Я был мягкий. Весь день стоявший колом, готовый разорвать штаны, сейчас был вял и спокоен, как старая, никому не нужная вещь.
Она не удивилась. Легонько пощекотала яички, прикусила вялый член зубами у основания, буравчиком прошлась языком под кожицей обводя головку.
— Давай, — шепнула она. — Я соскучилась.
И я закрыл глаза.
О Господи! Что я увидел, когда закрыл глаза! Они были здесь все. Девушка из лифта, Катерина, Настенька, женщина из магазина, незнакомка из столовой, студентка из метро — все они лежали на нашей кровати, стояли на коленях, сидели на мне верхом, брали в рот, вставляли в себя. Все сразу, все вокруг, сплетение рук, ног, ртов, вагин — горячо, влажно, безумно, дико, сладко до одури, до крика, до боли. И Анна Ильинична была с ними — двигалась на мне сверху, тихо постанывала, целовала в губы, шептала что-то ласковое, глупое, родное. А я видел их всех, чувствовал их всех, тонул в них всех — и кончал, кончал, кончал глубоко, долго, судорожно, в темноту закрытых век, в бездну, из которой нет возврата.
Потом открыл глаза.
Анна Ильинична лежала рядом, тяжело дыша, улыбаясь той самой улыбкой, какой улыбалась мне шестнадцать лет назад, в нашей первой, студенческой, общажной постели.
— Я тебя люблю, — сказала она.
— Я тебя тоже, — ответил я.
Она уснула почти сразу, прижавшись ко мне, довольная, теплая, живая. Я смотрел, как в слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавеску, движется ее грудь при дыхании, как шевелятся седые волосы на виске, как подрагивают веки — ей что-то снится, хорошее, наверное, доброе. И думал я, глядя на нее, о том, что она — единственное, что у меня есть. Единственное настоящее в этом моем существовании, разорванном надвое, между явью, где я — бухгалтер, муж, отец, просто человек, и тем, что является мне за закрытыми веками.
Думал я и о том, что скоро утро. И все повторится сначала. Незнакомки — все они будут со мной, за моими закрытыми глазами, будут сосать, двигаться, стонать, смотреть на меня снизу вверх с той самой покорностью, которой нет и не может быть в реальной жизни. А я буду просто жить, потому что я привык. Привык к этому раздвоению, к этой шизофрении, к этому аду, который ношу в себе и который, кажется, уже неотделим от меня, сросся со мной, въелся в самую суть моего естества.
Но было в этой ночной тишине, в этом покое, в этом тепле спящей рядом женщины что-то еще, кроме привычки и отчаяния. Была, если хотите, правда. Самая простая и самая страшная правда: я любил ее. Любил Анну Ильиничну, свою жену, мать моей дочери, женщину, с которой прожил полжизни. Любил не за то, что она делала со мной ночью, а за то, что она просто была. Была здесь, рядом, настоящая, теплая, живая, дышащая. За то, что просыпалась по утрам и жарила яичницу, и наливала чай, и спрашивала, не хочу ли я варенья. За то, что верила мне, не знала, не догадывалась о том, что творится со мной, когда я закрываю глаза.
И я понял вдруг, лежа в темноте, глядя на спящую жену, что это, быть может, и есть самое страшное мое наказание. Не видения эти, не безумие, не раздвоение личности — а любовь. Любовь к ней, чистая, светлая, настоящая, которая
Карточный долг(Друг Сергей) 1ч.