тебя милиция не забрала? Это твой «грохот»? Это и есть жизнь?
Валя замолчала, задыхаясь. Она сказала это. Выпустила наружу то, что годами копилось и леденило душу при каждой встрече со Светой — стыд за неё, страх, брезгливость. В гостиной повисла тишина, густая, как смола.
Света не шелохнулась. Она замедлилась. Движения лица — моргание, глотание — стали настолько чёткими и раздельными, будто она разбирала внутри себя механизм только что нанесённого удара. Потом, с профессиональной экономией трат, поднесла сигарету, затянулась. Дым выдохнула не в сторону, а прямо в пространство между ними, затянув его мгновенной, сизой пеленой. Из-за неё голос прозвучал приглушённо и точно:
— Ну что ж. Разобрала по косточкам. Как в школе на уроке анатомии. Спасибо, Валечка.
Она встала, не спеша, поправила складку на свитере. Ни смущения, ни гнева. Усталая, почти профессиональная собранность, как у врача, услышавшего ожидаемый диагноз.
— И всё правильно. Всё — чистая правда. Сбежала, выходила, шлялась. — Света кивнула, будто соглашаясь с невидимым оппонентом. — Только вот незадача... — Небольшая пауза, чтобы подобрать слова. Не обидные, а точные. — Ты всё это про меня знаешь. А я про тебя — нет. Потому что у тебя, выходит, такого нет. Ни одного грешка. Ни одной трещинки. Гладко, как стеклышко.
Света подошла к чемодану, положила на него ладонь, будто проверяя качество кожи.
— И знаешь, что я сейчас подумала? — Она повернулась к Вале. В глазах светился уже не оскорблённый блеск, а холодный, аналитический интерес. — Мне страшно за тебя стало. По-настоящему. Потому что если на тебе, такой идеальной, появится хоть одно пятнышко... оно будет видно за версту. И смыть его будет нечем. Вся твоя жизнь — как белое платье. Одно пятно — и всё, конец. В тряпки.
Света вздохнула, снова с тем видом усталой, непонятой заботы, который умела включать так убедительно.
— А у меня... у меня хоть и грязь, да своя. Привычная. Я в ней как в старых тапочках. — Она покачала головой. — А ты... ты ходишь по краю, сама того не зная. Один толчок — и полетишь вниз. И разобьёшься. А я... я же сестра. Я не могу на это смотреть.
Света наклонилась, подняла тот самый фантик, который бросила. Аккуратно, двумя пальцами, положила его в пепельницу. Фантик, липкий и мятый, остался лежать на донышке — маленький ядовитый цветок.
— Поэтому я тебе помогу. Не словом — делом. — Она посмотрела Вале прямо в глаза. Ни угрозы. Тяжёлая, неподдельная уверенность в своей правоте. — Ты поедешь в этот отпуск. И ты там... увидишь другую жизнь. Не такую, как моя, нет. Но... без этих стеклянных стен. Где можно дышать. Где можно ошибаться. И где за ошибку не осудят на всю оставшуюся жизнь. Я просто покажу тебе дверь. А войдёшь ты в неё сама. Или не войдёшь.
Она взяла своё пальто, накинула на плечи.
— И не бойся. Я же с тобой буду. Чтобы, если что... подхватить. — На губах дрогнула не улыбка, а её бледная тень. — Спи спокойно, сестрёнка. И готовься к путешествию. Обещаю, скучно не будет.
Света уже взялась за ручку двери, но вдруг остановилась. Медленно повернула голову и посмотрела на дверь спальни, где только что скрылся Володя. Потом перевела взгляд на комод — туда, где стояла фотография: Володя с Владиком на руках, смешные, счастливые. Смотрела долго, секунд пять. В глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. Не боль — зависть? Тоска?
— Хороший у тебя мужик, — сказала тихо, будто себе. — Спокойный. Надёжный.
— Ты же его всегда недолюбливала, — удивилась Валя.
Балабан