— Вот она, — произнесла она тихо, но так, чтобы услышали все. — Правда пушкинского времени. Не в стихах. Не в письмах. Вот здесь. В этой дрожи. В этой влаге. В этой открытости, от которой у Татьяны подкашивались ноги, а у Онегина перехватывало дыхание. Они не писали об этом прямо — потому что нельзя было. Но каждый, кто хоть раз видел, как барышня дрожит без преграды, знал: именно так и рождается настоящая любовь. Не в словах. В теле. В том, что течёт и пульсирует, когда мужчина наконец-то опускается на колени и видит всё.
Элиза не выдержала. Её бёдра задрожали сильнее. Клитор сжался в сладкой судороге. Новая волна влаги — горячая, обильная — вытекла наружу, стекла по губам, повисла каплей на самом краю и медленно упала на паркет — прямо перед Максом.
Он не отшатнулся. Только выдохнул — длинно, прерывисто — и его губы приоткрылись, будто он хотел поймать эту каплю языком.
Элиза стояла — юбка задрана, тело открыто, правда пульсирует на виду у всех — и впервые в жизни не хотела спрятаться. Она хотела, чтобы смотрели. Чтобы видели. Чтобы знали.
10. Евгений
Женя не выдержал.
Он сидел в четвёртом ряду, сжимая край парты так, что дерево скрипело под пальцами. Всё это время он молчал, но внутри него уже давно бушевал шторм — с того самого момента, как Элиза встала и юбка её задралась, как Макс опустился на колени, как язык его скользнул по бёдрам Элизы, собирая её правду.
Женя резко встал — стул отлетел назад с громким стуком.
— Я Евгений! — голос его сорвался, хриплый, почти рычащий. — Не Макс. Я — Евгений!
Класс замер. Даже Марина Викторовна повернулась медленно, без удивления, только с лёгкой, понимающей улыбкой в уголках губ.
Женя шагнул в проход. Шаги тяжёлые, но решительные. Он подошёл к Элизе — прямо к тому месту у окна, где она стояла, юбка всё ещё задрана на талии, тело открыто, дрожащее, пульсирующее под солнечным светом.
Он опустился на колени — резко, почти падая. Колени ударились о паркет, но он даже не поморщился. Теперь он был ниже неё. Его лицо — напротив её бёдер, напротив той самой правды, которую только что видел весь класс.
— Я… Евгений, — повторил он тише, почти шёпотом, глядя вверх, в её глаза. — И я… больше не могу смотреть со стороны.
Его руки легли на её икры — тёплые ладони, дрожащие от напряжения. Он наклонился и начал с колен — медленно, благоговейно.
Губы коснулись правого колена — сначала лёгкий поцелуй, потом раскрытые губы, влажный след. Потом левому — тот же поцелуй, но уже с лёгким присасыванием, будто он хотел впитать её кожу в себя.
Он двинулся выше.
Язык скользнул по внутренней стороне правого бедра — длинным, горячим движением, собирая остатки её влаги, которую оставил Макс, и добавляя свою. Вкус был всё тот же — солоновато-сладкий, мускусный, живой, но теперь ещё горячее, ещё острее, потому что это была она — Элиза, которая уже не могла сдерживаться.
Элиза застонала — громче, чем раньше, почти крикнула. Её бёдра задрожали под его губами. Она инстинктивно раздвинула ноги шире — не нарочно, а от переполняющего жара, от того, что тело само тянулось навстречу.
Женя продолжал вверх — поцелуи становились всё медленнее, всё глубже. Он целовал внутреннюю сторону бедра, оставляя влажные следы, потом прижимался губами к коже, вдыхая её запах — густой, женский, пьянящий. Язык его скользил по дорожкам влаги, поднимался выше, ближе к центру. Теперь он был в сантиметрах от её губ — чувствовал жар,
Сотрудницы вкалывают как... Бывшая секретарша