Она сидела напротив меня на старом скрипучем стуле, который сама давно хотела выбросить, но всё никак не доходили руки. Стул был белый, с облупившейся краской на спинке, и когда мама на нём ёрзала, он издавал такой звук, будто сетовал на свою тяжёлую мебельную жизнь.
Я смотрел на неё снизу вверх. А именно с ковра. С уровня пола, где только что валялся, умоляя. И куда она велела мне сесть, когда я в очередной раз завёл свою шарманку.
Чёрные волосы рассыпались по её плечам, падая на грудь, закрытую халатом. Халат был лёгкий, хлопковый, в мелкий розоватый цветочек, с тремя пуговицами, из которых была застёгнута только средняя. Я знал, что если она сейчас встанет, халат распахнётся и я увижу её всю. Но она не вставала. Она играла.
Ноги в розовых махровых носках были плотно сведены вместе. Щиколотки, крепкие икры, круглые, по-девичьи гладкие коленки, хотя какая там девичья гладкость — маме уже сорок восемь, просто кожа у неё всегда была такая, нежная. Выше колен начинались бёдра. Полные, тяжёлые бёдра, которые я видел не один раз, когда она проходила мимо в трусах. Но сегодня они казались мне чем-то совершенно новым, запретным и от этого невероятно желанным.
Халат прикрывал их только наполовину. Я снова ткнулся лицом ей в ступни. В розовую махру. Благоухало порошком, которым она стирала, и чуть-чуть — ею самой, такой тёплой, домашней, той, что ближе всех на свете.
— Ну пожалуйста! — заныл я, и голос мой противно дребезжал, как у капризного ребёнка, которым я, собственно, и был.
— Мамочка, ну пожалуйста, дай мне...
Она передёрнула плечами. Этот жест я знал с детства. Так она делала, когда я приносил двойку, когда разбил её любимую чашку. Когда врал, что поел, а сам выбросил ужин в форточку. Но сейчас в этом движении было нечто другое. Какая-то обольстительная игра. Кокетство, которое я раньше в ней не замечал.
— Сынок, — сказала она, и голос её был низким, чуть хрипловатым от волнения.
— Неужели твоё... противоестественное желание... настолько нестерпимо?
Она сделала паузу и я увидел, как дрогнули её губы.
— Может быть, ты потерпишь? — сказала она не ожидая от меня ответа и это, я понял по её глазам.
— Ебать маму... — она произнесла это слово медленно, смакуя, будто пробовала на вкус в первый раз. — Это так вульгарно. Она ведь не может тебе сопротивляться. Ты просишь, а она вынуждена согласиться, потому что ты — её сын. И что же? Ты воспользуешься своей властью? Выебешь меня?
— Да! — заорал я, и слюна брызнула изо рта, повисла на подбородке.
Я размазал её тыльной стороной ладони, не обращая совсем на это никакого внимания.
— Да, да! Только дай! Умоляю! — срывался я в голосе, переходящий в свист.
Мама вздохнула глубоко, всей грудью. Что я даже заметил, как поднялась и опустилась ткань её халата.
— Ну что с тобой делать, нетерпеливый...
Она встала медленно, но с достоинством королевы, которая оказывает великую милость нищему у трона. Стул жалобно скрипнул, освобождаясь от её тяжести. Мама перешла на диван. Да, тот самый диван, на котором я болел ветрянкой. На котором она читала мне сказки на ночь, и на котором мы смотрели все её любимые сериалы.
Диван был старый. Пружины в нём давно просели, и когда мама села, она провалилась в мягкое, как в облако. Я пополз за ней. По ковру, коленями, не чувствуя боли. Потом поднялся, и навис над ней.
Я был выше её. Сильнее. И это я осознал только в ту секунду, когда смотрел на неё сверху вниз. Время моих
Не стреляй. Часть 2. (20 из 21). Отъезд