Её тело откликнулось на этот взгляд быстрее, чем голова успела испугаться. Мышцы внутри начали сжиматься сами — раз, другой, третий — в коротких, судорожных спазмах, и каждый спазм выдавливал из неё новую порцию влаги, делал её более мокрой, более открытой.
Валя смотрела в эти глаза и чувствовала, как по щеке ползёт что-то тёплое. Не слеза — просто влага, выступившая из пор. И одновременно — как внизу, в самой глубине, нарастает пульсация. Глубокая, медленная, не имеющая отношения к его движениям.
Она хотела отвернуться. Дёрнула головой — но мышцы шеи свело судорогой, и взгляд остался прикован к стеклу. Женщина смотрела на неё в упор, и в этом взгляде было что-то требовательное, почти приказное: *«Не смей отворачиваться. Смотри. Я здесь. Я всегда была здесь. Ты просто не умела видеть.»*
Потом Валя всё-таки отвела взгляд. Не выдержала. Зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули красные искры. Вцепилась в простыню, пытаясь вернуться в контроль, в его толчки, в своё сбившееся дыхание — в что угодно, лишь бы не видеть.
Но та, в стекле, осталась. Валя чувствовала это кожей — её взгляд, её присутствие, её тёмное, жадное тепло. Оно никуда не делось. Оно втекло в неё вместе с его семенем, осело где-то глубоко, сворачивалось клубком, устраивалось.
Она кончила через минуту — резко, коротко, без предупреждения. Просто взрыв где-то в пояснице, разряд, выжавший из горла хриплый, сдавленный звук.
Кровь загудела в ушах, заглушая всё.
Валя впилась ногтями ему в спину. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы **притянуть ближе, глубже**. Её ноги обвили его бёдра, пятки впились в его ягодицы, заставляя двигаться сильнее, резче. Её стоны стали громче, низкими, похожими на рычание. Она **требовала**. Телом, звуками, впившимися в него ногтями.
Мысли кончились. Осталась только **физика:** звук их тел, хлюпающий, влажный, похабный; его тяжёлое, хриплое дыхание у уха; солоноватый вкус его кожи на губах, когда она прикусила его плечо; и этот нестерпимый, растущий **жар** в самом низу, который сжимался в тугой, раскалённый узел.
Валя не закричала. Она **захлебнулась**. Задыхаясь, она выгнулась под ним, чувствуя, как содрогается всё её существо и бьётся изнутри та самая, разбуженная точка. А он продолжал двигаться, выжимая из неё остатки этого дикого, немого визга, превращая его в хриплые, прерывистые всхлипы.
Когда он кончил, это было уже неважно. Валя лежала под ним, пустая. Разбитая. Из неё что-то вытекло — тёплое, липкое. Тело было тяжёлым, как чужое, и каждая мышца ныла **приятной, похабной усталостью**. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.
Он свалился рядом, одним движением накрыл её тяжёлой рукой. Через минуту его дыхание стало ровным, сонным.
И пока он спал, тяжёлой рукой пригвоздив её к матрасу, Валя лежала и слушала. Не его храп. Тихий, влажный шёпот из самой глубины. Оттуда, где только что бушевал пожар. Он был без слов, но она поняла его с первого же импульса, как мать понимает первозданный лепет младенца. Это была молитва. Молитва её пизды.
*«Ещё, — шептало оно. — Ещё этого, этой грубой, этой жадной...»*
И вдруг, на полуслове, шёпот сбился. Что-то другое вползло в темноту, перебило. Запах. Тонкий, сладковатый, липнущий к нёбу. Тот самый, что остался во рту после вина, которым он поил её в начале вечера. Язык сам, помимо воли, провёл по губам, по нёбу, собирая остатки этого вкуса, который, казалось, уже должен был исчезнуть.
И в тот же миг, в такт этому движению языка, там, внизу, где всё ещё пульсировала тяжёлая, сладкая боль, что-то отозвалось. Коротко. Жадно. Согласно.
Валя замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ровное дыхание Георгия над ухом. Но связь уже установилась. Тело проложило новый
Пансионат