молчал. Потом отложил телефон и посмотрел на меня. Впервые за весь день - прямо, не отводя взгляда.
— Ань, - сказал он тихо. - Это была ошибка. Самая страшная ошибка в моей жизни. Я не знаю, что на меня нашло. Мы... мы не должны. Ты моя дочь.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Если бы ты знала, ты бы не пришла ко мне ночью.
Я молчала.
— Этого больше не повторится, - сказал он жёстко. Тот самый голос, каким он говорил с подрядчиками, когда они срывали сроки. - Слышишь? Никогда. Мы забудем. Просто... давай жить дальше.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он встал, убрал тарелки в мойку и вышел. Я слышала, как хлопнула дверь его спальни.
Сидела на кухне одна, в темноте, и гладила пальцами край стола. Дерево под пальцами было тёплым, гладким. Мама выбирала этот стол три года назад. Она любила говорить, что кухня - сердце дома. Сердце должно быть чистым.
А у меня внутри было грязно, жарко и сбивчиво.
Ночью я не спала.
Лежала с открытыми глазами, слушала тишину. За окном светил фонарь, бросал на стену бледную полосу. В доме было душно - даже после грозы жара не отпускала.
Я думала о нём. О том, как он лежит там, за стеной, один. Смотрит в потолок. Или спит, но вряд ли он спит.
Около двух часов я встала. Сама не знала зачем. Ноги понесли в коридор, к двери его спальни. Она была прикрыта, из-под неё сочился свет.
Я постучала. Тихо.
— Пап?
Молчание. Потом шорох, шаги. Дверь открылась.
Он стоял на пороге, без майки, в одних боксерах. Волосы взлохмачены, глаза красные. Он не спал.
— Что? - спросил хрипло.
— Не могу уснуть.
— Пей таблетки.
— Пап...
Я подняла на него глаза. Мы стояли близко - слишком близко. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание. В коридоре горел только ночник, свет падал сбоку, делая его лицо резким, незнакомым.
— Аня, уходи.
— Я не хочу уходить.
Он закрыл глаза. Сильно провёл ладонью по лицу будто пытался стереть что-то, что не стиралось.
— Не надо, - сказал он глухо. - Не надо меня ломать. Я еле держусь.
— Кто тебя держит? - спросила я тихо. - Мама? Она тебя не видит. Она вообще ничего не видит, кроме своих правил. А я вижу. Я вижу тебя настоящего.
Он открыл глаза. В них было темно и страшно.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю.
Я шагнула вперёд и прижалась к нему. К груди, горячей и голой. Обхватила руками, уткнулась лицом в ключицу. Он пах потом, усталостью, чем-то горьким. И ещё - тем же, что в ту ночь. Тем, от чего у меня подкашивались ноги.
— Аня... - Голос севший, чужой.
— Молчи.
Он стоял неподвижно. Руки висели вдоль тела. Я чувствовала, как бьётся его сердце, часто, как у загнанного зверя.
— Я не могу, - прошептал он. - Я не могу опять...
— Ничего не надо. Просто постой так.
Мы стояли в коридоре, в полутьме. Где-то за стеной тикали часы. Мама их заводила каждое воскресенье.
Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были совсем рядом, тёмные, влажные, с расширенными зрачками.
— Поцелуй меня, - сказала я.
— Нет.
— Поцелуй.
Я потянулась сама. Коснулась его губ, сухих, горячих. Он не отвечал. Стоял как каменный. А потом выдохнул так, будто рухнула последняя стена и ответил.
Жёстко, жадно, почти больно. Руки схватили меня за талию, прижали к стене. Я задохнулась от его веса, от запаха, от того, как его язык ворвался в мой рот. Это было не нежно. Это было отчаяние.
— Чёрт, - выдохнул он мне в губы. - Чёрт, чёрт, чёрт...
Знакомая брата