Светка запрокинула голову, рот приоткрыт, глаза закрыты — она была где-то далеко, в своём наслаждении, и это зрелище было одновременно страшным и притягательным, как огонь, к которому нельзя подходить, но от которого невозможно оторваться. А потом я почувствовала Толика.
Одной рукой он обнял меня за талию — крепко, прижал к себе. Ладонь скользнула вверх, под тонкую ткань моей футболки и нашла грудь. Пальцы сжали сосок — не больно, но уверенно, требовательно. Я ахнула тихо, но не оттолкнула. Вторая рука его, уже была ниже — пробралась в трико, пальцы скользнули под резинку трусиков, нашли то место, что уже было горячим и влажным от всего, что я видела и чувствовала. Он не спрашивал разрешения — просто коснулся, медленно провёл по складкам, нажал чуть сильнее там, где всё пульсировало.
Я задрожала всем телом. Ноги подкосились, но он держал меня — одной рукой на груди, другой между ног. Его дыхание стало тяжелее, я чувствовала, как он прижимается ко мне сзади — твёрдый, горячий, через ткань штанов. Он двигал пальцами — медленно, кругами, исследуя, пробуя, как я отзываюсь. А я стояла, прижавшись боком к стогу, глядя на Светку и Серегу, и чувствовала, как внутри меня всё то же самое — то же движение, тот же ритм, только без слов, без касаний чужих глаз.
— Смотри на них, Лен, — шептал он мне в ухо, и голос дрожал от возбуждения. — Смотри, как она берёт его… как он в ней… Мы тоже можем… если захочешь…
Я не ответила. Только выгнулась навстречу его руке, прикусила губу, чтобы не застонать в голос. Его пальцы вошли глубже — один, потом два и я почувствовала, как всё внутри меня раскрывается, течёт, сдаётся. Светка в это время выгнулась дугой, вскрикнула тихо, сжала Серегу ногами и я поняла, что она кончает. А Толик в тот же миг нажал сильнее, щекоча и я тоже — беззвучно, судорожно — задрожала в его руках, кусая собственную ладонь, чтобы не кричать.
…Вид трахающихся родственников и сама эта ситуация сковали меня полностью. Я стояла, прижавшись спиной к брату, а плечом к колючему стогу и не могла пошевелиться. Ноги будто вросли в землю, руки висели плетьми, рот приоткрылся, но ни звука не выходило. Только сердце колотилось так громко, что казалось — оно выдаст нас обоих.
Светка и Серега всё ещё двигались там, в полумраке, их тела блестели от пота в слабом отсвете луны. Стоны Светки, стали звонче, короче, как будто она вот-вот сорвётся на крик. А я смотрела и не могла отвести глаз — это было страшно, неправильно, запретно, но именно поэтому так притягательно, как смотреть в пропасть, зная, что упасть нельзя, но тело уже наклоняется вперёд.
Толик прижимался ко мне сзади, его дыхание обжигало мне ухо. Он прошептал — тихо, но очень отчётливо, каждое слово как капля горячего воска:
— Я знаю, что нам так нельзя… Мы же родные… Но давай просто, приятное сделаем. И это будет нашим секретом. Круче, чем у них.
Я была как в игре «замри» — тело застыло, разум отключился, только жар между ног пульсировал в такт их движениям за стогом. Я не ответила ни «да», ни «нет» — просто не могла вымолвить ни слова. А Толик, похоже, принял это молчание - за согласие.
Его пальцы, которые уже были у меня в трусиках, больше не просто ласкали снаружи. Он раздвинул складки — медленно, осторожно, но уверенно и теперь щекотал прямо внутри, там, где всё уже было горячим, набухшим, мокрым. Один палец скользнул
Дотянуться до Неба