Солнце уже поднялось, но я лежала одна. Простыня сбита, подушка рядом холодная. Я прислушалась - в доме тихо. Слишком тихо.
Встала, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в его спальню была закрыта. Я постояла секунду, прислушиваясь - ни звука. Потом спустилась на кухню.
Он сидел за столом с чашкой кофе. Смотрел в окно. Услышав шаги, не обернулся.
— Доброе утро, - сказала я.
— Доброе.
Пауза. Длинная, неудобная. Я налила себе кофе, села напротив. Между нами на столе лежала забытая вчерашняя газета. Он смотрел сквозь неё.
— Ты как? - спросила я.
— Нормально.
— Точно?
Он повернулся. Взгляд тяжёлый, чужой. Я такого не видела раньше.
— Аня, - сказал он тихо. - Вчера... это не должно было повториться. Я же говорил тебе.
Я замерла с чашкой у губ.
— Ты сам пришёл.
— Знаю. - Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть что-то. - Знаю. И не знаю, как теперь с этим жить.
Я хотела подойти, дотронуться, но он отодвинулся.
— Не надо. Дай мне время.
Он встал и вышел. Я слышала, как хлопнула дверь гаража. Потом завёлся мотор - он уехал, хотя была суббота.
Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела в остывающий кофе, и внутри было пусто и липко.
Он вернулся только вечером.
Я слышала, как открылась калитка, как он возится в прихожей. Сидела в своей комнате, делая вид, что читаю. Сердце колотилось.
— Ань, - позвал он из коридора.
Я вышла. Он стоял в проходе, уставший, с красными глазами.
— Прости, - сказал он. - За утро. Я не должен был так.
— Ничего.
Мы смотрели друг на друга. Между нами было два шага и пропасть.
— Я ужин привёз, - сказал он. - Будешь?
— Давай.
Мы ели на кухне. Он рассказывал, что чинил машину знакомому, что заезжал на стройку, что в городе жара стоит невыносимая. Я слушала и кивала. Всё как всегда.
Только пальцы у него дрожали, когда он подносил чашку.
— Пап.
Он поднял глаза.
— Что?
— Ты... как ты?
Он долго молчал. Потом отложил вилку.
— Не знаю, - сказал тихо. - Я думал, если сделаю вид, что ничего не было, станет легче. А не становится.
Я протянула руку через стол, коснулась его пальцев. Он не отдёрнул.
— Мне тоже не становится, - сказала я.
Мы сидели так, в полутьме, и это было первое настоящее "вместе" за весь день.
Утром я проснулась от того, что он сидел на краю моей кровати. Просто сидел и смотрел. Я открыла глаза, и мы встретились взглядом. В его глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце - вина, нежность, растерянность.
— Доброе утро, - сказал он тихо.
— Доброе.
— Я... - он запнулся. - Хочешь, блинчиков сделаю?
Я села. Волосы растрепались, на плече отпечаталась складка простыни.
— Ты умеешь?
— Научусь.
Он улыбнулся - неуверенно, будто пробовал улыбку, как новую, незнакомую вещь. Я не ответила на улыбку. Просто встала и пошла за ним на кухню.
Он месил тесто своими большими руками, сосредоточенно хмурясь, и я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то - от нежности, от страха, от невозможности всё это остановить.
Блинчики получались комом. Мы ели их на полу, прямо с тарелок, и было горько и сладко одновременно.
— Мама бы убила, - сказала я, облизывая пальцы.
Он замер. Улыбка сползла с его лица.
— Не надо, - тихо сказал он. - Не надо про неё.
Я замолчала. В кухне вдруг стало тихо и холодно, хотя за окном плавился асфальт.
— Сколько у нас осталось? - спросила я.
Он посмотрел на часы.
— Пять дней. Она звонила сегодня. Сказала, что приедет в субботу.
Посмотрели с коллегой фотки