телу разбегались ленивые, тягучие волны. Но внутри неё бушевала тихая, невидимая буря.
Она смотрела в потолок, на тусклые огоньки камер, и не могла понять — что она чувствует. Стыд? Удовольствие? Гордость? Желание, чтобы завтра всё повторилось? Мысли путались, наслаивались друг на друга, распадались, не успевая оформиться. Она знала только одно — её сын, её маленький мальчик, спит сейчас, уткнувшись лицом в её пизду, и это так же естественно, как то, что когда-то он спал у неё на груди. И то, что это неправильно, чудовищно, противоестественно — уже не имело значения. Это была их жизнь. Единственная, которая у них осталась.
Она провела рукой по его волосам, перебирая спутанные, влажные пряди, и закрыла глаза, чувствуя, как её тело медленно погружается в сон, убаюкиваемое его дыханием, его губами, его безоговорочной, абсолютной любовью — такой извращённой, такой всепоглощающей, такой настоящей.
Пионерский лагерь.