И этого было достаточно, чтобы он увидел в её глазах ту же мысль.
Ночью он уехал.
Сказал, что утром нужно быть в городе, а выезжать лучше сейчас, пока дождь не пошёл снова. Серёга уговаривал остаться, ругался, смеялся, сунул ему в багажник банку с маринованными огурцами и какую-то нелепую рыбу в вакууме, как будто дружбу всегда можно поддержать едой в дорогу.
Потом крикнул из прихожей:
— Марин, ему термос дай, он вечно в дороге пьёт какую-то дрянь.
И это прозвучало так по-домашнему, так доверчиво и привычно, что Андрей на секунду едва не попросил у него прощения прямо там.
Марина вышла проводить его на крыльцо.
Серёга остался внутри - отвечал кому-то на звонок.
Они стояли в темноте, под жёлтым фонарём у двери. Сад был мокрый. Где-то за деревьями шумела трасса.
— Ну вот, - сказал Андрей и сам услышал, как глупо это прозвучало.
Марина кивнула.
На ней было длинное домашнее пальто Серёги, накинутое поверх свитера. Рукава были ей чуть велики.
— Мне не надо было приезжать, - сказал он.
— Поздно, - ответила она.
Он хотел спросить: ты жалеешь?
Но не спросил.
И она не сказала.
Вместо этого Марина вдруг шагнула ближе, быстро, почти зло. Лицо у неё в этот момент стало совсем другим - пустым и жёстким. Она быстро прижалась губами к его щеке - не как целуют на прощание, а как метят то, что потом придётся скрывать.
— Уезжай, Андрей, - сказала она. - Сейчас это единственное, что ещё можно сделать правильно.
Он сел в машину.
Серёга вышел на крыльцо, уже с бутылкой воды в руке, помахал ему и крикнул:
— Набери, как доедешь!
Андрей кивнул.
Колёса снова мягко чавкнули в той же раскисшей земле.
Когда он выворачивал с участка, то в зеркале заднего вида ещё раз увидел дом: свет в окне кухни, Серёгу на крыльце, Марину чуть позади него, в тени, и между ними - ту невидимую, уже необратимую трещину.
Её первый раз