скинула халат и прошла в ванную. В зеркале на неё смотрело отражение с растрёпанными волосами, распухшими от поцелуев губами и большими, тёмными глазами, в которых читалась невинность, уже безвозвратно утраченная. Она провела пальцами по своим соскам — они всё ещё были твёрдыми, чувствительными. Её рука сама потянулась ниже, но она резко опустила её под ледяную струю воды. «Нет. Хватит. Это уже слишком», — сказала она себе. Но её тело молчало, зная, что это ложь.
На следующее утро за завтраком Максим не появился. Алёна, дрожащей рукой наливая себе кофе, нашла на холодильнике записку: «Уехал к другу на пару дней. Нужна передышка. М.» Она скомкала бумажку и выбросила. Он сбежал. Испугался последствий. Испугался её. Или себя самого. Обида кольнула её, но тут же сменилась облегчением. Так проще. Не нужно смотреть ему в глаза, вспоминая, как он сосал её грудь.
Весь день дом был по-настоящему пуст. Она бродила по комнатам, и каждая из них напоминала ей о чём-то: кухня — о ночных беседах со свекром, спортзал — о грубых руках Дмитрия, баня — о шокирующем зрелище с Инной, комната Максима... Она обходила её стороной. Эта пустота была хуже любого присутствия. Она звенела, как натянутая струна, и Алёна знала — скоро кто-то сорвёт эту струну.
И этот «кто-то» объявился вечером следующего дня. На пороге, опираясь на костыль и с гипсом на левой руке, стоял Дмитрий. Его лицо было бледным от боли или усталости, но в глазах горел всё тот же холодный, оценивающий огонь. Увидев её, он усмехнулся, криво, без юмора.
— Что, деревня, скучала? — бросил он, проходя мимо в прихожую. Его запах — лекарств, пота и мужской агрессии — ударил ей в нос. — Поможешь дойти до комнаты. С этой дурацкой штукой, — он кивнул на костыль.
Она, молча, подошла и взяла его под здоровую руку. Его тело, даже ослабленное, было тяжёлым, мускулистым. Он навалился на неё, и она почувствовала каждый его бицепс, каждое напряжение. Он вёл её не в его обычную комнату, а в спальню на первом этаже, которую редко использовали.
— Отец сказал, ты тут за главную, пока нас нет, — сказал он, тяжело опускаясь на кровать. Он сбросил куртку, под ней была обтягивающая футболка, которая подчёркивала рельеф его груди и пресса. Гипсовая рука лежала на животе, как белое, неуклюжее клеймо. — Так что, ты теперь и моя сиделка.
— Что случилось? — спросила она, стараясь звучать нейтрально.
— Авария. Мотоцикл. Я — дурак, асфальт — жёсткий, — отрезал он. — та блин сломана в двух местах. Теперь я здесь, как привязанный. И, кажется, единственное развлечение — это ты.
Последнюю фразу он произнёс с таким откровенным, наглым намёком, что у неё похолодело внутри. Но вместо страха, к её собственному ужасу, внутри шевельнулось то же любопытство, что и раньше. Каким он будет, этот хищник, лишённый своей главной силы — физической мощи?
— Тебе нужно поесть? — спросила она, отводя глаза.
— Позже. Сейчас нужно раздеться и как-то помыться. А с одной рукой — это проблема, — он посмотрел на неё прямо, выжидающе. — Поможешь, сестрёнка?
Слово «сестрёнка» прозвучало так же похабно, как и «деревня». Это был вызов.
Алёна замерла. Помочь ему раздеться? При его гипсе это значило быть с ним в тесном контакте, касаться его тела...
— Я... может, подождать, пока...
— Ждать? Я воняю, как бомж после больницы. Или тебя смущает? — его голос стал опасным, тихим. — Я думал, мы уже прошли этот этап стеснения. В бане, например.
Графиня. Уроки горничных