густые, тягучие капли. Она не пыталась стереть их. Она лишь лежала с той же широкой, безумной улыбкой, которая была видна даже под маской семени.
— Ну что, бабушка Таня, — прохрипел Витя, вытирая пот со лба. — Чувствуете омоложение?
Из-под белой маски раздался её голос, весёлый, немного приглушённый, но абсолютно ясный.
— Ох, мальчики... Я чувствую... себя на семнадцать лет. Прямо девочка. Вся липкая, довольная... и очень, очень упругая.
Они рассмеялись — грубым, усталым, глубоко удовлетворённым смехом. Затем, молча, начали натягивать шорты.
Саша взглянул на дом.
— Пора его будить. А то проспит весь день.
— Ага, — кивнул Витя. Он бросил последний взгляд на Таню, на это сюрреалистичное зрелище: загорелая, зрелая женщина, лежащая в саду с лицом, залитым спермой, и улыбающаяся, как будто только что выиграла в лотерею. — Лежи, бабуля, загорай. Крем впитается.
Они развернулись и пошли к дому, оставляя за собой следы на траве. Таня лежала неподвижно. Солнце припекало белую массу на её лице, начинало её подсушивать, создавая стягивающую, липкую маску. Она чувствовала, как капли спермы медленно сползают по её коже за уши, на шею. Она высунула язык, слизала ту солёную горечь, что была на её губах. И её улыбка стала ещё шире, ещё безудержнее. Где-то внутри неё всё пело от выполненного долга, от принятого дара, от этой абсолютной, животной победы.
Через несколько минут с крыльца послышались шаги. Витя и Саша вышли, а между ними, потягиваясь и потирая глаза, шёл внук.
— Блин, я сегодня вырубился конкретно, — бурчал он, спускаясь в сад. Его взгляд скользнул по поляне, остановился на фигуре бабушки. Он прищурился. — Ба? Ты чего это, бабуль, маской какой-то обмазалась? Белой такой?
Таня, не открывая залепленных глаз, повернула голову в его сторону.
— А, это, внучек, — сказала она своим обычным, мелодичным голосом. Голос звучал странно — будто из-под одеяла. — Маска. От морщин. Мальчики посоветовали. Говорят, очень эффективная. Натуральная.
Внук фыркнул, снисходительно качнув головой.
— Ну ты даёшь, бабуль. Ладно, пошли, пацаны, на поле ещё свободно, пока народ не наехал.
Витя и Саша, сохраняя каменные, немного усталые лица, лишь кивнули. Они бросили прощальный, горящий взгляд на лежащую Таню, на её залитое «омолаживающей маской» лицо, и пошли за другом, уже обсуждая, кто на какие ворота встанет.
Таня осталась лежать одна. Солнце сушило сперму на её лице, стягивая кожу. Она медленно, чтобы не нарушить корку, провела языком по губам ещё раз, смакуя остатки вкуса. Её рука, лежавшая на животе, медленно поползла вниз, к тому месту, которое всё ещё пульсировало влажным, ненасытным голодом. Её пальцы скользнули сквозь густые, маслянистые волосы, нашли разбухший, невероятно чувствительный клитор и легонько, почти нежно, коснулись его. Она так и лежала с улыбкой, полного удовольствия, наслаждаясь болью от ударов на лице и густым слоем спермы.
Вот так