И в её голосе было не возбуждение, а нежность, от которой всё внутри сокращалось сильнее, чем от любой игры.
Она приподняла голову, положила подбородок мне на грудь. Её волосы щекотали кожу.
Света смотрела так внимательно, будто читала меня взглядом.
— Игорьок...
Пауза.
Глубокий вдох, который прошёл через неё дрожью.
— Я многое перечитала. Многое поняла.
И... я думаю, что хочу быть твоей... sexwife.
Сказала мягко.
Даже не эротично — скорее, интимно.
Так, как будто открыла то самое последнее, уязвимое место.
Я почувствовал, как её ладонь чуть крепче обняла мой стержень — словно для того, чтобы я чувствовал: она говорит правду, телом тоже.
— Если это... часть меня, — продолжила она тихо, — если я правда такая... живая... огненная... если мне нужно внимание и желание других...
Она уткнулась лбом мне в ключицу.
Шепнула почти неслышно:
— Я хочу, чтобы это было с тобой.
Под твоим взглядом.
С твоим доверием.
С твоей любовью.
Чтобы я была твоей hotwife... твоей sexwife... твоей... женой-шлюшкой.
Но твоей.
Её голос дрогнул.
От волнения, не от похоти.
Я провёл рукой по её спине, и она неожиданно крепче прижалась ко мне — так, будто в этот миг ей нужно было не тело, а моё принятие.
И это было самым чувственным моментом из всех.
— Игорьочек... — прошептала она, ее голос был низким, хриплым, полным той соблазнительной уверенности, которая всегда сводила меня с ума. — Я буду твоей sexwife... Но только если ты меня не бросишь. Обещай, что будешь любить меня такой. Я люблю тебя, Игорь, и не хочу тебя терять. Никогда.
Ее слова ударили в самое сердце — и ниже, в пах. Я замер, дыхание участилось, член под ее рукой пульсировал, набухая до боли. Она не останавливалась: пальцы скользили вверх-вниз по всей длине, через ткань, дразня головку, сжимая основу, заставляя мои бедра невольно податься навстречу. Но этого было мало — я хотел большего, и она, будто читая мысли, засунула руку под резинку трусов. Обхватила мой голый член — горячий, твердый, и в этот момент он казался мне таким чувствительным, таким живым под ее пальцами. Она освободила его, вытащив наружу. Теперь ее ладонь скользила по голой плоти, медленно, влажно, двигая кожу вверх-вниз, сжимая у основания. Каждый сантиметр ощущался остро, как нож — возбуждение жгло внутри, смешиваясь с ревностью, с любовью к ней. «Она любит меня... не хочет терять... но хочет других. И это... черт, это заводит еще сильнее.»
— Ты... серьезно? — выдохнул я, голос дрожал от смеси страха, ревности и этого дикого желания. Я повернул голову, глядя на нее — на ее приоткрытые губы, влажные от предвкушения, на зелёные глаза, горящие в полумраке, как у женщины, которая знает свою власть.
— О да, милый... — она сжала меня сильнее, чувствуя, как вена на члене пульсирует под ее пальцами. Движения стали тягуче-медленными, как сладкая пытка — вверх, вниз, с легким поворотом запястья на головке, где она размазывала капли моей смазки. — Но ты не будешь ревновать? Не будешь злиться, когда я вернусь домой вся растрепанная, с их вкусом на губах? Ты выдержишь, зная, что я была их? Я люблю тебя, Игорь... и хочу, чтобы мы оставались вместе. Обещай, что не бросишь меня за это.
Слова ударили как хлыст — пикантные, грязные, они повисли в воздухе, усиливая жар во мне. Я застонал громче, бедра дернулись, прижимаясь к ее руке. Она ускорила темп, теперь уже явно дроча меня — рука скользила быстрее, с влажным чавканьем, большой палец тер головку, где кожа была такой чувствительной. Ревность кольнула, но утонула в волне возбуждения — я представил ее с другими, и это
Педагогическая поэма или вторая жена папы