— сказала Алёна. Её голос был ровным, низким, но в нём не было привычной стальной командной ноты. Была плоская, безжизненная подавленность. Она не смотрела на него.
«Как это не нужна? — Игорь притворно-обиженно хмыкнул. Его палец теперь лежал на её ладони, прикрывая её полностью. — Крышу поправить надо. Дрова наколоть. Мужскую работу. Ты же каратистка, говорил Дмитрий, а не плотник.»
Он наклонился ещё ближе. Его дыхание, пахнущее вчерашним луком и махоркой, должно было окутывать её лицо. «А может, и не только работу... Может, и поговорить иногда. Человек я не злой. Весёлый.»
Его другая рука, до этого висевшая вдоль тела, медленно поднялась. Он не спеша положил её ей на плечо. Ладонь была огромной, грубой, и она полностью накрыла хрупкую кость под тонкой тканью домашней кофты. Алёна вздрогнула всем телом, как от удара током. Но она не вскочила. Не сбросила эту руку. Не нанесла молниеносный удар в горло или в пах, как учила других много лет.
Она терпела.
Это слово прозвучало в голове у Коли оглушительным, позорным гонгом. Она терпела. Его мать, гордая, яростная Алёна, которая могла одним взглядом заставить замолчать наглеца в метро, которая вышвырнула из их квартиры пьяного соседа, заигравшегося с намёками. Она сидела и позволяла этому грубому, вонючему мужлану трогать её. Позволяла, потому что они были в ловушке. Потому что за его спиной стоял дядя Дмитрий и все остальные. Потому что некуда было бежать.
Игорь, ободрённый её неподвижностью, начал медленно водить ладонью по её плечу, вниз, к верхней части руки. Его большой палец упирался в ключицу, нащупывая кость под кожей. «Ничего, привыкнешь, — прошептал он, и в его шёпоте была гадливая, торжествующая сладость. — Мы тут все свои. Дружная компания.»
Коля стоял, и ведро молока в его руках стало вдруг невесомым. Всё его существо сжалось в один болезненный, горящий комок в груди. Он должен был что-то сделать. Крикнуть. Бросить ведро. Что-то. Но та же свинцовая парализующая слабость, что сковала его у сарая, накрыла его снова. Он видел силу в широких плечах Игоря, в его жилистых, привыкших к драке руках. Он представлял, как та рука с его плеча летит ему в лицо. Как он падает. Как потом будет хуже. Для всех.
И он тоже ничего не сделал. Он просто стоял на пороге, немой свидетель унижения своей матери, как несколькими минутами раньше был свидетелем унижения сестры.
Вдруг Алёна повернула голову. Не к Игорю. К двери. Её взгляд, острый и живой, полный невысказанной ярости и боли, встретился с взглядом сына. Она увидела его. Увидела его бледное, искажённое ужасом лицо. Увидела, что он всё видел.
Что-то в её глазах надломилось. Каменная маска дрогнула, и на мгновение Коля увидел там такое стыдливое, животное страдание, что ему захотелось выть. Потом её веки опустились, отрезав этот взгляд. Когда она снова подняла их, там была только пустота и ледяное принятие.
«Коля, — произнесла она тем же плоским, безжизненным голосом. — Поставь молоко на стол. И уйди. Помоги сёстрам разобрать вещи.»
Игорь медленно, нехотя, убрал руку с её плеча. Он обернулся, и его взгляд, наглый и оценивающий, скользнул по Коле с ног до головы. Усмешка тронула его губы. «А, сынок. Молоко принёс. Молодец. Привыкай к труду.»
Коля сделал шаг вперёд. Его ноги подкашивались. Он поставил ведро на стол с глухим стуком. Белая жидкость внутри плеснулась и успокоилась. Он не смотрел на мать. Не мог.
«Иди, Коля, — повторила Алёна, и в её голосе впервые пробилась тончайшая, почти не слышная нить — не приказа, а мольбы.
Мой театральный роман II. Экзамен на зрелость