воды в умывальнике, каши с комками и тяжёлых, насмешливых взглядов. Но сегодня в центре внимания был Виктор. Он расхаживал по столовой, по проходу между нар, как петух, расправив плечи, с сияющей, наглой ухмылкой на лице. Его глаза искали Колю и находили его, прикованные к тарелке.
— О, Кольчан! — громко крикнул Виктор, присаживаясь на стол рядом. — Выспался? А я, брат, не могу. Энергия бьёт ключом. Такая денёчек вчера выдался, знатный.
Коля молча ковырял ложкой в каше.
— Ну что ты кислый? — продолжал Виктор, обращаясь уже ко всем вокруг. — Я ж, можно сказать, тебе добро сделал. Жену твою, Настю то есть, развлек, пока ты кино смотрел. А она, я тебе скажу, девка хоть куда. Гибкая. — Он сладострастно причмокнул.
Сергей, сидевший напротив, хихикнул. — Рассказывай, Вить, не томи. В каких позах пробовал?
— Да во всех, Серёж! — воскликнул Виктор, разводя руками. — Начали классически, на спине. Она, конечно, сопливит, глазки в потолок. Ну, я думаю, ладно, согреется. И точно. Через минут пять сама бёдрами работать начала. Потом перевернул её на животик, подушку под бёдра – о, это она любит! – и так её отдраил, она аж кричать начала, но не от боли, я тебе скажу... — Он понизил голос, делая вид, что это секрет, но говорил так, что слышали все. — Кончила, сучка, как паровоз. Всю подушку промочила.
В бараке раздался смех. Коля чувствовал, как его уши горят, а в груди что-то тяжёлое и холодное сковывает дыхание. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях.
— А потом, — продолжал Виктор с упоением, — я её на край кровати посадил, сам встал. Она мне на хер садится, сама, понимаешь, руками помогает, направляет. И поехала, поехала на нём, как на лошадке, волосы распустились, летят, грудь трясётся... Красота!
— А в рот брала? — спросил кто-то с дальних нар.
— Ещё как! — Виктор самодовольно потянулся. — Сначала не хотела, зубами клацает. Ну, я ей чуток по затылку постучал, для понятливости. И всё, как шёлковая стала. Глотала, не поперхнулась ни разу. Видать, опыт уже есть, хе-хе.
Каждое слово было ударом ножа. Коля видел перед глазами эти картины, яркие, невыносимо яркие. Он видел Настю, её покорное тело, её лицо, искажённое не то страданием, не то наслаждением. И снова это чёрное, липкое возбуждение ползло по животу. Он ненавидел себя за это. Ненавидел Виктора. Ненавидел всех. Но сидел молча, терпел, глотая комья холодной каши вместе со своей яростью и своим позором.
— А самое вкусное, — Виктор подмигнул, — это под конец дня. Я её усталую такую, всю мокрую, на стол уложил, ноги на плечи... И показывал ей, кто в доме хозяин. Она уже не стонала, а мычала, как телка. И кончила опять, да так, что потом минут десять дрыгалась. Я из неё, братцы, всё соки выжал вчера. Все.
Он похлопал Колю по плечу, тяжёлой, грубой ладонью. — Не грусти. Она целая. Немного пообтрепалась, но ничего, срастётся. Сегодня, глядишь, кому-нибудь ещё достанется. Жисть, браток, жисть.
И он отошёл, оставив Колю в кругу гогочущих, завистливых мужчин. Коля доел кашу, поднялся и пошёл на работу. Весь день он молча, с ожесточением вгрызался в землю лопатой, пытаясь физической болью в мышцах заглушить боль в душе и тот мерзкий зуд внизу живота. Он думал о Насте, о том, что она сейчас делает. Медицинский пункт был относительно безопасным местом, но он не был уверен ни в чём.
*
Вечером, когда уже стемнело и люди потянулись в барак после ужина, по
Красное лето