Он двинулся к дому, к чёрному входу, ведущему в коридор. Его ноги были ватными, но он заставлял их идти.
Внутри пахло сыростью, капустой и старым деревом. Коридор был пуст и погружён в полумрак. Справа — дверь в их общую комнату, где, должно быть, были сёстры. Слева — дверь в комнату матери. Она была приоткрыта на сантиметр.
Из щели лился тусклый свет и доносился звук. Не плач. Не слова. Приглушённый, утробный стон, прерываемый хриплым, настойчивым шёпотом.
Коля замер. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Он узнал этот шёпот. Игорь.
Потом послышался скрип. Резкий, жалобный, ритмичный. Скрип пружин матраса. Звук был знаком. Он слышал его сегодня утром из-за кухонной двери. Но сейчас в нём не было ярости, не было отчаянной, заглушённой борьбы. В этом скрипе была усталость. Сдача.
Он сделал шаг вперёд. Потом другой. Пол под ним не скрипел. Он прижался ухом к холодной, гладкой древесине двери. Дыхание застряло в груди.
— Ну что, командирша? — хрипел Игорь, его голос был густым, запыхавшимся. — Тише воды? А вчера как дверь ломилась...
Ответа не последовало. Только короткий, сдавленный выдох.
— Молчишь? Правильно. Учись. Тут теперь я командир.
Скрип ускорился. Стал грубее. Коля закрыл глаза, но от этого звуки стали только чётче. Он слышал каждый толчок, каждый удар тела о тело. Слышал тяжёлое, сопящее дыхание Игоря. И полную, оглушительную тишину матери.
Его ладонь, лежащая на двери, стала влажной. Внутри него что-то сжималось в тугой, болезненный ком. Но ниже, внизу живота, вопреки всему, вопреки стыду и ярости, пробежал тёплый, предательский толчок. Он почувствовал, как кровь приливает, как его собственное тело отзывается на этот животный звук. Это было отвратительно. Это делало его соучастником.
Он не выдержал. Медленно, с ощущением, что он сейчас сорвётся в пропасть, Коля наклонился. Прильнул глазом к узкой щели между дверью и косяком.
Комната была крошечной. На голом матрасе, застеленном серым, мятым бельём, лежала его мать. Алёна. Она была на боку, спиной к двери, к нему. Её короткие чёрные волосы слиплись на затылке. Плечи были голыми, острыми лопатками она упиралась в грудь Игоря, который нависал над ней сзади, на коленях.
Его грубые, волосатые руки обхватывали её бёдра, впиваясь пальцами в белую кожу, оставляя красные пятна. Он двигался. Резко, глубоко. Каждый толчок отзывался судорожным вздрагиванием её спины.
Лица матери Коля не видел. Оно было уткнуто в подушку. Но он видел, как её рука, сжатая в кулак, бессильно била по матрасу. Не в ярости. В отчаянии. Раз. Два. Потом пальцы разжались, ладонь распласталась, пальцы вцепились в простыню и замерли.
Игорь наклонился вперёд, прижимаясь всем телом к её спине. Его рот оказался у её уха.
— Всё, сломалась, да? — прошептал он, не прекращая движений. — Больше не рыпаешься. Молодец. Так и надо.
Он одной рукой отодвинул с её шеи мокрые волосы, обнажив влажную кожу. Прижался губами к позвонку. Потом укусил. Не сильно. По-собачьи.
Алёна вздрогнула. Из её горла вырвался тот самый звук, который Коля слышал из-за двери. Не крик. Не стон. Тихий, надломленный хрип. Звук чего-то, что рвётся внутри и уже не подлежит починке.
Коля почувствовал, как его собственные штаны стали тесны. Возбуждение, липкое и постыдное, пульсировало в нём, смешиваясь с таким всепоглощающим отвращением, что его затошнило. Он не мог оторвать глаз. Он смотрел, как тело его матери, сильное, тренированное, тело, которое он знал с детства как воплощение защиты и порядка, безвольно подчинялось этим грубым толчкам. Он смотрел, как Игорь владел им. И в глубине этого кошмара, сквозь ужас, пробивалось другое понимание, холодное и ясное: она не кричала не потому, что была сильной.
Как Маринка к соревнованиям по зимнему плаванию готовилась