скользнула по её бедру — быстро, намеренно. Катя замерла на месте. Её спина напряглась как струна. Она не обернулась. Только сжала кулаки так, что костяшки побелели.
В раздевалке они наконец остались одни.
— Я больше сюда не приду, — тихо, но твёрдо сказала Настя. У неё дрожали губы.
— Придёшь, — так же тихо ответила Катя, снимая топ. Её голос звучал устало. — Артём договорился. Он пытается помочь. А тут... чище, чем там.
— Чище? — фыркнула Оля, вытирая полотенцем шею. — Он трогал нас, Кать. На глазах у всех.
Катя повернулась к ней. На её обычно холодном лице была странная, почти болезненная гримаса.
— Он трогал. Он смотрел. Но он не ломает. Не насилует в углу. Это... это просто грязь. Её можно смыть.
Она сказала это, но Оля видела, как её руки дрожат, когда она расстёгивает спортивный бюстгальтер. И видела, как сосок Кати, твёрдый и набухший, выскальзывает из-под чашки. Катя резко отвернулась, прикрывая грудь.
Оля посмотрела на Настю. Та сидела на лавочке, уткнувшись лицом в полотенце. Но её плечи слегка подрагивали. И Оля знала — знала по себе — что это не только от рыданий. Это от остаточного возбуждения. От адреналина. От того самого стыдного наслаждения, что прокралось в них, как яд.
Они молча переоделись. Выходя из зала, они снова прошли мимо кабинки Петровича. Он стоял в дверях, улыбаясь своей масляной улыбкой.
— Заходите завтра, девочки. Программку для вас составлю. Индивидуальную. — Его глаза пробежали по ним всем троим, задерживаясь на груди, на бёдрах. — Обещаю, будет... интенсивно.
Они вышли на улицу, и холодный вечерний воздух обжёг их разгорячённую кожу. Никто не сказал ни слова. Они просто шли, опустив головы, чувствуя, как грязный, липкий жар отжимается из их пор, оставляя после себя только ледяной, пронизывающий стыд.
И глубоко внутри, в самой тёмной, самой потаённой части, каждая из них знала — завтра они вернутся сюда снова.
Свиданка