движении – вперёд-вверх. Воздух свистнул. Мускулы его предплечья играли под кожей, передавая усилие ей. И она почувствовала. Точку. Мгновение, когда нож перестал быть отдельным предметом и стал продолжением кости.
«Повтори.» Он отпустил её руку.
Она повторила движение. Медленно, неуклюже. Клинок дрожал.
«Быстрее. Резко. Не машешь, а бьёшь. Как будто пробиваешь доску.»
Она сглотнула, собрала волю в кулак – в тот самый, что сжимал рукоять. Резкий взмах. На этот раз свист был чище.
«Лучше. Теперь стойка.» Он толкнул её ногой в голень, заставляя расставить ноги шире. «Не прямо. Левая вперёд, правая назад. Колени согнуты. Ты не на параде. Ты на льду. Поскользнёшься – умрёшь.»
Она приняла позу. Тело протестовало, мышцы бёдер, ещё мягкие от недавнего напряжения, горели. Он обошел её, поправил положение плеча толчком.
«Не горбись. Позвоночник – столб. Голова – на нём. Смотри туда, куда бьёшь. Не на нож. На цель.» Он указал на ржавую бочку в углу. «Представь, что там стоит тварь. Или человек. Неважно. Он хочет тебя. Ты хочешь жить. Одно движение. В горло. В глаз. В пах. Куда достанешь.»
Она смотрела на бочку. В голове не было образа твари. Был Крот. Бесшумный, оценивающий. Или другой хозяин. Или сам этот, если она перестанет стоить.
Она сделала шаг вперёд из новой стойки и нанесла удар. Короткий, резкий выпад. Нож прочертил в воздухе линию к воображаемой горловине.
«Слишком широко, – тут же последовала коррекция. Его рука схватила её локоть, ограничив размах. – Ты не рубишь дрова. Ты делаешь дыру. Входи и выходи. Быстро. Чем дольше клинок внутри, тем больше шансов, что он его отнимет.»
Он снова вложил свою руку в её, показал движение – не больше длины её предплечья. Толчок, а не размах. «Почувствуй импульс. Всё усилие – здесь.» Его кулак с её внутри напрягся, будто спрессовался. «И расслабься после. Сразу. Готовься к следующему.»
Они продолжали. Удар за ударом. Её рука онемела от непривычного хвата. Пот стекал по вискам, солёный, щипал глаза. Дыхание стало хриплым, рваным. Но внутри, поверх усталости, что-то загоралось. Знакомое. Концентрация. Цель. Алгоритм действий. Это был язык Виктора. Язык, который это тело начало, наконец, понимать.
«Хватит, – сказал он, вынимая нож из её одеревеневших пальцев. – Первый урок – не надорваться. Завтра повторишь. Каждый день. Пока не станет как дыхание.»
Она опустила руку. Пальцы сами собой сжимались и разжимались, помня форму рукояти. «А слушать землю?»
Он кивнул к выходу. «Пойдёшь за водой на закате. Без вёдер. Только с собой. И слушай. Не ушами. Кожей. Ногами. Запомни каждый звук. Каждый запах. И где они были. Карта в голове важнее любой бумажной.»
Он вернулся к своему столу. Настя осталась стоять посреди подвала, её тело гудело от напряжения, а в низу живота, будто в ответ на физическую нагрузку, тепло шевельнулось. Браслет на запястье, который она почти забыла, вибрировал слабым импульсом. Она подняла руку. Цифры glowed в полумраке: 83%.
Её собственное семя отступало. Его – укрепляло позиции. И с этим процентом пришло новое ощущение – не боль, не спазм. Тянущая, глубокая пульсация где-то в самой сердцевине. Как будто что-то там укоренялось. Приживалось. И тело... тело отзывалось на это тихим, тёплым откликом. Предательским спокойствием.
Она резко опустила руку, отвернулась от цифр. Подошла к своей постели, села, скрестив ноги. Закрыла глаза. Не для отдыха. Для анализа. Мышцы спины, живота, ног – всё горело, но горело правильно. Это была боль создания инструмента. Нож в руке. Стойка. Принципы удара. Это были кирпичики. Мало.
Нужно больше. Нужно знать мир. Его правила. Его угрозы.
Она открыла глаза. Он сидел за столом, склонившись над какой-то мелкой железкой.
Мои девочки