Обида. Глубокая, горькая. Он так легко это предлагает! Будто мои чувства — пустое место. Будто я — манекен, которого можно переставлять и отдавать в чужие руки. Хорошо, думаю. Хорошо, Дима. Раз ты так хочешь. Раз тебе это так нравится — смотреть. Получай.
Я опустила глаза. Сделала вид, что обдумываю. Потом кивнула. Одним коротким, почти небрежным движением головы.
—Зови, я не против.
В воздухе что-то дрогнуло и замерло. Сделка была заключена. Второй акт утверждён. Мне показалось, я слышу, как где-то тихо щёлкает затвор камеры, фиксируя этот момент моего согласия.
— Хорошо, — сказал Дима, и в его голосе прорвалось облегчение. Он встал, словно боялся, что я передумаю. — Я ему тогда позвоню, узнаю, когда он свободен.
— Хорошо, — повторила я его слово, но вложила в него весь свой холод, всю свою обиду и странную, новую решимость.
Он ушёл в кабинет, притворил дверь. Я осталась одна на кухне. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, чтобы остановить дрожь. Что я только что сделала? Я дала согласие на... на что? На новую порцию этого сладкого яда? На новую встречу с тем, чьё прикосновение до сих пор жжёт кожу?
И вдруг я подумала: а как я буду выглядеть? В прошлый раз я надела шорты и топ. А в этот? То же самое? Или... что-то другое? Нужно же как-то показать, что это «более глубокая» сессия.
Мысль пришла сама, быстрая и наглая: а что, если надеть то самое бельё? Чёрное, кружевное. Оно ведь под одеждой не видно. Но... я буду знать. И он... если что-то случится, если одежда как-то сместится... он увидит. Или почувствует.
От этой мысли кровь ударила в лицо. Я вскочила, словно меня поймали на воровстве. Нет, это уже слишком. Это уже совсем...
Но ноги сами понесли меня в спальню. К шкафу. К той самой дальней полке. Я достала коробочку, где лежало это бельё. Открыла. Чёрное кружево шипело на меня, как змея. Оно было красивым. И очень дорогим. Я купила его на свою премию, тайком, и до сих пор не знала зачем. Теперь знала.
Я взяла его в руки. Ткань была холодной, скользкой. «Наденешь — и всё, назад дороги не будет», — прошептал внутри голос. Но дороги назад уже не было. Я это поняла, как только сказала «давай».
Мне нужно было время. Чтобы решиться. Чтобы привыкнуть к этой мысли.
Я громко, специально, чтобы Дима услышал, сказала в пустоту:
— Ой, я в ванную пока схожу, не хочу встречать гостей с такой головой!
И, схватив коробочку с бельём, почти побежала в ванную. Заперла дверь на ключ. Прислонилась к ней спиной. Сердце стучало, как молоток.
Я не собиралась мыть голову. Она была чистая. Я собиралась надеть это. Просто примерить. Посмотреть.
Я разделась. Встала перед большим зеркалом. Посмотрела на своё отражение — голое, знакомое. Потом медленно, как в ритуале, надела лифчик. Кружево обвило грудь, подчеркнуло, приподняло. Сделало её соблазнительной, чужой. Потом трусики. Они были высоко на бёдрах, открытые, стыдные.
Я повертелась перед зеркалом. Грудь тяжело колыхнулась, кружево едва держало. Бёдра широкие, талия ещё есть, но уже не девичья — бабья. Тело ныло словно в ожидании, когда его наконец возьмут.
Я накинула сверху халат, села на крышку унитаза и сидела так, слушая тишину. В этой тишине был стук моего сердца и шёпот одной-единственной мысли: «Он придёт. Он увидит. Или догадается. И что тогда?»
А потом я услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Дима ушёл. Я осталась одна. С этим тонким чёрным кружевом на коже и с тёмной, непонятной надеждой в груди.
Жена отдается в магазине.