долго, тихо, иногда до глубокой ночи. Телевизор стоял выключенный. Только тусклая лампочка над столом и тонкая стена, за которой иногда раздавались знакомые звуки.
Сначала Полина Сергеевна ещё сопротивлялась.
— Да ты что, сынок! — восклицала она, когда Алексей осторожно возвращался к теме соседей. — Как ты вообще можешь такое говорить? Это же кровь родная! Грех смертный!
Она краснела, отводила взгляд, нервно теребила край халата. Алексей видел, как у неё дрожат пальцы, когда она поднимала чашку.
Но стоны Людмилы продолжались. Каждый второй-третий вечер ровно в восемь начиналось: сначала тихие вздохи, потом громкие, хриплые стоны, шлепки, скрип кровати. И с каждым разом осуждение в голосе мамы становилось всё слабее.
— А ведь у них действительно всё хорошо… — однажды тихо произнесла она, когда за стеной особенно сладко и протяжно закричала Людмила. — Не пьют. Не ругаются. Андрей улыбается. Людмила выглядит… женщиной, а не тенью прежней. Может, и правда… не всё так просто...
Алексей поймал этот момент и мягко подхватил:
— Вот и я о том же, мам. Мы с тобой тоже не пьяницы. Живём тихо. Но ты одна уже полгода. Я после развода будто пустой. Лежим по ночам каждый в своей комнате и слушаем, как другие получают удовольствие. Разве это правильно?
Полина Сергеевна долго молчала. Щёки у неё горели.
— Это же общество… люди… что скажут, если узнают? — прошептала она наконец.
— А кто узнает? — спокойно ответил Алексей. — Стены тонкие только между нами и соседями. А остальной мир ничего не видит. Андрей говорит: «Главное — чтобы обоим было хорошо». Если двоим плохо по отдельности, а вместе может стать лучше… разве это плохо?
Мама подняла на него глаза. В них было смятение, страх и что-то ещё — тёплое, женское, почти испуганное желание услышать продолжение.
С каждым вечером разговоры становились глубже, откровеннее.
Они обсуждали мораль. Что такое грех — когда человеку плохо или когда он делает плохо другому? Обсуждали одиночество. Полина Сергеевна призналась, что иногда по ночам плачет от того, что тело требует ласки, а рядом никого нет.
— Я женщина ещё, Лёша… — тихо говорила она, опустив глаза. — Мне сорок семь, а я уже чувствую себя старухой. А они там… каждые два-три дня так громко, так страстно…
Алексей ловил себя на том, что уже почти не стыдится своих мыслей. Он представлял маму в тех же позах, что и Людмилу. Представлял, как она лежит под ним, как её голос становится таким же хриплым и требовательным. Стыд ещё приходил, но теперь он быстро отступал перед возбуждением. Член часто стоял во время этих разговоров, и Алексей сидел, плотно сжав ноги, чтобы мама не заметила выпуклость под штанами.
Однажды он решился на полунамёк.
— Если бы ты хоть немного выпила… может, барьер бы ослаб…
Полина Сергеевна резко подняла голову. Лицо её вспыхнуло.
— Я не пью, Лёша! Ты же знаешь. Никогда не пила и не буду.
Но она не встала из-за стола. Не ушла. Просто сидела и краснела, тяжело дыша. Алексей увидел, как она незаметно сжала бёдра под столом.
— Я понимаю, мам, — мягко сказал он. — Я и не предлагаю пить. Просто… если без алкоголя, при полном сознании… когда оба хотят… разве это хуже, чем когда один мучается?
Она долго молчала. Потом едва слышно произнесла:
— А ведь у них действительно всё хорошо…
С этого вечера сопротивление стало таять быстрее.
Они говорили о любви. О том, что любовь бывает разная. О том, что между близкими людьми иногда возникает особая, глубокая связь, которую никто не поймёт со стороны.
Полина Сергеевна уже не кричала «да ты что!». Она краснела,
Марина - моя любовница