но счёт давно сбился. Я целовал и целовал, не в силах остановиться, желая, чтобы это длилось вечность.
Но всему приходит конец. Варвара легонько коснулась ступнёй моего плеча, отстраняя.
— Довольно, — сказала она. — Хватит. Спасибо за подарок.
Она села, надела новые туфли, которые я купил, и встала. Взгляд её упал на старые туфли, валяющиеся на полу.
— Старые забери, — кивнула она. — Как обещала. Твои они теперь.
И вышла, бесшумно притворив дверь.
А я остался на коленях посреди комнаты. Передо мной лежали Её старые туфли. Мои сокровища. Я бережно взял их в руки, прижал к груди, к самому сердцу. Потом поднял с пола невидимую уже, остывающую драгоценность — воздух, которым она дышала, тепло, которое она оставила.
В эту ночь я лёг в постель, обнимая Её туфли. Я прижимал их к щеке, к губам, к сердцу. Вдыхал запах, который уже начинал выветриваться, и боялся только одного — что проснусь утром и пойму, что это был сон.
Но это был не сон. Моя Госпожа существовала. И я был Её рабом. Счастливейшим рабом на всём белом свете.
Вначале повествования я упомянул о наказаниях от матери. Да меня пороли в детстве. Я был шаловливым ребёнком. Но секли не строго, ремешком, больше для страха. Порол не отец, а именно матушка. Она была у нас в доме главной. После порки я целовал маме руку и просил прощения. Вообще у нас в доме царил матриархат. Отец слушался маму, я слушался маму и только сестра позволяла себе вольности. Более того, она тоже пробовала командовать как мать, не только слугами, но и мной. Мне это не нравилось. Однажды я не выдержал и нагрубил её. Это было опрометчиво. Сестра нажаловалась матери та возмутилась, и тогда я сам попросил наказать меня.
Весь день я ходил сам не свой. Уроки не шли в голову, за обедом я пролил соус на скатерть, за что удостоился строгого взгляда матушки, но, странное дело, она ничего не сказала. Должно быть, берегла гнев для вечера.
После обеда меня вызвали в гостиную. Матушка сидела в кресле с вязанием — она всегда брала в руки спицы, когда собиралась кого-то наказывать или читать нотации. Отец, как обычно, отсутствовал — укрылся в кабинете, подальше от семейных бурь. Марина стояла у окна, делая вид, что рассматривает улицу, но я видел в стекле её отражение и любопытный блеск глаз. Сестра никогда не пропускала зрелищ.
— Илья, — начала матушка ровным, не терпящим возражений тоном. — Ты сам попросил наказать тебя. Похвально. Мужчина должен уметь отвечать за свои поступки. Но раз ты проявил такую сознательность, я решила, что и наказание должно быть соответствующим.
Она сделала паузу, и сердце моё ёкнуло.
— Розги. Не ремешок, как в детстве, а настоящие розги. Чтобы запомнил, как с сестрой разговаривать.
Марина чуть заметно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку.
— И сечь тебя буду не я, — продолжала матушка. — Я своё отсекла, когда ты мальчишкой был. Теперь ты почти взрослый, и наказывать тебя должна та, кто ниже тебя по положению. Это смиряет гордыню.
Она перевела взгляд на дверь.
— Варвара, войди.
Варвара вошла. В руках она держала связку берёзовых прутьев — тонких, гибких, вымоченных с вечера в воде, как полагалось для настоящей порки. Я слышал, что так делают, чтобы розги были эластичнее и больнее. Варвара стояла у двери, опустив глаза, но я видел, как подрагивают её ресницы.
— В субботу вечером, — объявила матушка. — В девять. В кабинете отца. Там никого не будет. Варвара, смотри мне — чтоб высекла как следует. Он заслужил.
На скорой помощи