день я не находил себе места, переставлял книги на столе, садился за уроки и тут же вставал, подходил к окну, снова садился. Коробка, перевязанная бечёвкой, стояла на комоде, и я то и дело поглядывал на неё, боясь, что она исчезнет, что всё это — лишь сон, игра моего больного воображения.
Но нет. К вечеру, когда дом затих, когда матушка уехала с визитом к губернаторше, отец заперся в кабинете с бумагами, а Марина ушла к подруге, Варвара вошла в мою комнату. Не с утренней деловитостью, а тихо, крадучись, как кошка. Глаза её блестели.
— Принёс? — спросила она, кивая на коробку.
Я молча опустился на колени. Это было единственно правильным положением для такого момента. Взял коробку, протянул ей, подняв над головой, как жертву.
— Вот, Госпожа. Осмелился выбрать... как вы велели.
Она приняла коробку, неторопливо развязала бечёвку, откинула крышку. И я увидел, как в янтарных глазах её вспыхнул огонёк — тёплый, довольный, хозяйский. Она вынула одну туфельку, повертела в руках, провела пальцем по лакированной коже, по ряду перламутровых пуговок.
— Хороши, — выдохнула она почти неслышно. — Дорогие небось?
— Для вас, Госпожа, ничего не жалко, — ответил я, и это была чистая правда.
Она скинула свои старые, стоптанные туфли прямо на пол, небрежно, словно они уже ничего не значили. Протянула мне босую ногу.
— Обувай.
Я взял новую туфельку. Какая она была лёгкая, изящная! Осторожно, боясь сделать больно или неловко, я надел её на Её ногу. Пальцы мои дрожали, застёгивая крошечные пуговки. Потом — вторую. Когда я закончил, Варвара встала, прошлась по комнате. Я остался на коленях, глядя, как она ступает по паркету в новых туфельках, как переливается лак, как изящно облегают они её узкую ступню.
— Ну-ка, голову склони, — велела она. — Посмотри снизу, как сидят.
Я послушно уткнулся лбом в пол. Слышал, как она делает шаг, другой, третий. Шорох юбки, лёгкий стук каблучков. Потом она остановилась прямо передо мной. Я видел только носки новых туфелек в дюйме от своего лица.
— Хорошо сидят, — сказала она удовлетворённо. — В самый раз. Угодил, раб.
Я замер от счастья. Похвала из Её уст была слаще мёда.
А потом случилось то, чего я не смел и надеяться. Варвара скинула новые туфли, поставила их аккуратно рядом с коробкой, и вдруг, легко и естественно, как нечто само собой разумеющееся, легла на мою постель. Откинулась на подушки, раскинув руки, и посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.
— Подойди, — позвала она тихо.
Я подполз на коленях. Сердце моё колотилось так, что, казалось, его слышно во всех комнатах.
— Ты мне угодил, — проговорила она задумчиво. — Хорошие туфли купил, дорогие. Красивые. Надо тебя наградить.
Она чуть приподняла ноги, вытянув их передо мной. Босые, тёплые, живые.
— Сто раз поцелуешь подошвы моих ног, — сказала она просто. — Считай сам. Но чтоб честно.
Я не поверил своим ушам. Это было выше всяких моих ожиданий, выше самых смелых снов. Целовать Её ноги! Не туфли, не след на полу, а живую, тёплую, настоящую Её ступню!
Я склонился. Осторожно, боясь дышать, прикоснулся губами к подошве. Кожа была чуть влажной после новых туфель, тёплой, с едва уловимым запахом, который сводил меня с ума. Я целовал и целовал, считая про себя: раз, два, три... Губы мои касались пальцев, нежного свода, чуть шершавой пяточки. Я целовал, и слёзы восторга текли по моим щекам.
Варвара лежала молча, иногда чуть заметно вздрагивая, если мои губы щекотали. Но не отнимала ног. Позволяла. Дарила мне это бесценное мгновение.
— Двадцать три, двадцать четыре... — шептал я про себя,
Юношеская любовь (Часть 3)