ничего? Может, они просто пьют чай и разговаривают? Может, Лена уснула, уставшая от выпитого? Может, он зря себя накручивает?
И тут — звук.
Сначала едва различимый, похожий на всхлип. Потом — тихий, протяжный стон. Женский. Ленин.
Алексей замер, превратившись в слух. Стон повторился, уже громче, и к нему добавился другой звук — ритмичный, влажный, шлепающий. Шлёп-шлёп-шлёп. Так бьются тела друг о друга. Но это был не один ритм. Их было несколько. Один — частый, быстрый. Другой — более медленный, глубокий. Третий — прерывистый, с паузами.
Трое, — пронеслось в голове Алексея. — Там двигаются трое одновременно.
Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Лена стонала — но это был не обычный стон удовольствия. Он был приглушённым, сдавленным, будто ей что-то мешало дышать. Или кто-то. Из горла вырывались только обрывки звуков: «Ммм... мхм... ннн...» — словно её рот был занят.
И тут он услышал этот звук. Влажное, ритмичное причмокивание. Сосущий звук. Такой, какой бывает, когда... когда губы скользят по чему-то твёрдому, когда рот наполнен.
Алексей закрыл глаза, и картинка встала перед ним с ужасающей ясностью. Лена на коленях. Её красные губы, которые он целовал сегодня утром на прощание, сомкнуты вокруг чужой плоти. Она двигает головой вперёд-назад, вперёд-назад, и этот звук — результат её стараний.
За стеной раздался мужской голос. Низкий, с хрипотцой — кажется, Вадим:
— Молодец, Лена... вот так... глубже...
Сосущий звук усилился, стал более частым. Лена застонала — точнее, попыталась застонать, но звук вышел сдавленным, перекрытым.
Другой голос — Колян, его ни с кем не спутаешь, гундосый, довольный:
— Сразу троих берёшь, а? Глотай, глотай...
Сразу троих. Слова ударили Алексея, как обухом по голове. Он физически почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Она обслуживает троих одновременно. Один у неё во рту. Двое других... где?
Шлепки тел продолжались. Ритмичные, влажные. Теперь он различал их отчётливо. Один источник — ближе к окну, возможно, на кровати. Другой — чуть дальше, с более глухим звуком, будто на полу или у стены. И ещё движения — те, что сопровождались сосущими звуками, — прямо под окном, буквально в метре от него.
— Глубокая глотка у твоей жены, Игорёк, — донёсся голос Стаса, спокойный, с ленцой, как будто он комментировал футбольный матч. — Редкий талант.
Игорь что-то ответил, но неразборчиво — его голос был тише, может, он был дальше, а может, просто не хотел, чтобы его слышали снаружи.
Лена снова застонала — на этот раз громче, потому что, видимо, на секунду освободила рот. Но стон тут же прервался новым сосущим звуком, ещё более глубоким, ещё более отчаянным.
— Да, вот так... — выдохнул кто-то. — Не останавливайся.
Алексей сидел под окном, вжавшись спиной в холодные доски, и слушал, как его жену имеют четверо мужчин. Потому что теперь он не сомневался: там, в этой спальне, происходило именно то, что он себе представлял. И даже больше.
Она с ними со всеми. Одновременно. Она пьяная, она возбуждённая, она позволяет им всё. И она... она, кажется, получает удовольствие.
Эта мысль добила его окончательно. Не насилие. Не принуждение. Она хотела этого. Её тело отвечало им. Её стоны — пусть сдавленные, приглушённые — были стонами наслаждения. Он знал эти звуки. Он слышал их в их собственной спальне, в их квартире в Заводском районе, когда они занимались любовью. Но сейчас они звучали иначе — громче, свободнее, будто она наконец-то отпустила себя.
— Повернись, — донёсся голос Вадима. — Да, так. Теперь ты.
Звуки изменились. Сосущий шум прекратился. Вместо него раздался новый стон Лены — уже не сдавленный, а полный, грудной, переходящий почти в крик. И ритмичные шлепки
Мне уже 30 лет