За две недели вся жизнь стала проще. Чётче. Спокойнее. Как будто я наконец перестала держать весь мир на плечах и просто легла в стойло.
Когда Джон забрал Эмили на каникулы к бабушке, я собрала маленькую сумку, села в машину Джулиана и поехала на ферму. На пустой лесной дороге он остановился.
Я вышла. Солнце грело кожу. Медленно, словно сбрасывая последние оковы, сняла с себя всю человеческую одежду — блузку, юбку, бельё. Тело было уже совсем другим: мягким, тяжёлым, коровьим. Грудь качалась при каждом движении, соски мгновенно затвердели от ветерка. Я стояла голая, и внутри меня что-то огромное, долгое, болезненное наконец выдохнуло.
— Я больше не Клэр, — прошептала я в пустоту. — Я Клевер. Навсегда.
Слёзы потекли — не от горя. От облегчения. От catharsis, который накрыл меня с головой.
Достала ошейник. Толстый, кожаный, с тяжёлым серебряным колокольчиком. Щелчок замка прозвучал как последний выдох всей моей прежней жизни. Колокольчик звякнул — громко, торжественно. Я надела хвост-пробку. Влажное «чпок», тяжесть внутри, давление на стенку влагалища. Сбрую. Ремни плотно обхватили грудь, подчёркивая вымя. Маску пока оставила в сумке — хотела почувствовать всё лицом.
Клевер опустилась на четвереньки прямо на тёплую траву у обочины. Колокольчик предательски звякнул при первом движении. Грудь тяжело качнулась. Пробка ритмично надавила внутри. Я сделала несколько шагов — медленно, блаженно. Трава щекотала ладони и колени. Ветер облизывал мокрую щель. Я замычала — низко, протяжно, счастливо:
— Мууууу...
И поползла к машине. Уже не как человек. Уже не притворяясь.
Джулиан ждал у открытого багажника. Он смотрел на меня — голую, в ошейнике, с колокольчиком, стоящую на четвереньках, — и улыбался той самой собственнической, тёплой улыбкой.
— Добро пожаловать домой, Клевер.
Я прижалась щекой к его сапогу. Колокольчик звякнул снова. Слёзы текли по щекам, но это были слёзы полного, абсолютного освобождения. Всё, что я держала годами — диеты, стыд, материнство, работа, вина, два голоса — всё наконец легло на дно. Осталась только я. Тёплая. Тяжёлая. Правильная. Его.
— Мууууу... — замычала я громче, блаженно, дрожа всем телом от переполняющего покоя.
Он погладил меня по голове, пристегнул поводок и тихо сказал:
— Хорошая моя корова. Самая лучшая. Самая послушная. Моя №47. Навсегда.
Я замычала ещё громче. Колокольчик звенел в такт каждому счастливому вздоху. Внутри меня не осталось ни одного человеческого «но». Только тепло. Только сдача. Только дом.
Я наконец-то стала собой.
Корова вернулась на своё место.
И в этот раз — по-настоящему, глубоко, необратимо навсегда.
Как я стала рабыней.