Они лежали так ещё несколько минут, тяжело дыша, не разъединяясь. Платье под ней было смято, насквозь промокло от пота. Он наконец осторожно вышел из неё и рухнул рядом, на спину.
Первой заговорила она, её голос был хриплым, но спокойным.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что? — он повернул голову к ней.
— За то, что не сорвал с меня платье до конца. Оно... теперь будет пахнуть тобой. Только тобой. И я смогу его надеть когда-нибудь... и вспомнить этот момент. А не тот.
Он кивнул, понимая. Потом поднялся на локоть и посмотрел на неё. На её разметанные волосы, на разгорячённое лицо, на чёрное платье, скомканное вокруг талии.
— Лиля, — сказал он. — А что будет завтра?
Она медленно закрыла глаза.
— Завтра, — сказала она, не открывая их, — я надену другое платье. И буду пить чай в этой гостиной. И ждать твоего отца. А ты уедешь обратно в общагу. И мы будем звонить друг другу раз в неделю, как обычно. И говорить о погоде, об учёбе, о том, как дела у папы.
Она открыла глаза и посмотрела на него. В них была бесконечная печаль и принятие.
— А это... — она махнула рукой, указывая на них самих, на смятый ковёр, — это останется здесь. В этом дне. В этой комнате. Как шкатулка с ядом и мёдом, которую мы больше никогда не откроем. Договорились?
Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что не сможет. Что будет думать об этом каждый день, каждую ночь. Но он видел в её глазах ту же самую боль, ту же невозможность другого исхода.
— Договорились, — прошептал он.
Она потянулась и погладила его по щеке.
— Тогда давай ещё раз, — сказала она неожиданно, и в её голосе снова прозвучала та самая, опасная нота. — Пока день не закончился. Пока мы ещё можем. Чтобы хватило воспоминаний на всю оставшуюся жизнь.
— Я немного устал Лиль. Смущенно прошептал Степан, но все равно потянулся к ней, зная, что она права. Зная, что эти часы — всё, что у них есть. И они должны выпить эту чашу до дна, чтобы потом, в долгие годы разлуки, отравы в ней было чуть меньше, а мёда — чуть больше.
— Но это не значит что я не хочу продолжать расширять границы нашего общего разврата, — добавил он, перекатывая ее сосок между между подушечками большого и указательного пальцев.
****
Лиля замерла. Его слова — «расширять границы нашего общего разврата» — повисли в воздухе, острые и неудобные, как осколок стекла на бархате. Её пальцы, только что ласкавшие его волосы, напряглись. Она отстранилась, села, подтянула к себе колени. Расстёгнутое платье сползло с одного плеча, обнажая синяк от его недавних объятий.
Она смотрела не на него, а в пространство перед камином, где они только что закончили.
— «Расширять границы», — повторила она его фразу без интонации. Потом медленно перевела на него взгляд. — Ты хочешь сказать, что сегодня — это не аномалия. Не... единовременный срыв. А... процесс? Начало чего-то?
В её голосе не было осуждения. Была усталость и холодная аналитика, как у хирурга, рассматривающего неизлечимую опухоль.
— Я хочу сказать, что мы можем использовать этот день по максимуму, — сказал он, садясь рядом, но не прикасаясь к ней. Он чувствовал хрупкость момента. — Ты сама сказала — чтобы хватило воспоминаний. Но воспоминания могут быть разными. Можно просто... лежать и целоваться. А можно... — он запнулся, — исследовать всё, что приходит в голову. Без осуждения. Хотя бы сегодня.
Как все начиналось