уничтожу. Я спрячу. На самое дно. Глубоко. Чтобы никто никогда не нашел. Но оно будет существовать. Как наша тайна. Наша... чёрная икона.
Он повернулся к ней. Она смотрела на него, и в её глазах он увидел не осуждение, а что-то вроде уважения. Она кивнула.
— Хорошо. Спрячь. Но хорошо.
Он вышел из кабинета, пошел в свою комнату, нашел на дне шкафа старую коробку из-под кроссовок. Положил карту памяти на дно, засыпал старыми школьными тетрадями, дневниками. Закрыл крышку. Задвинул коробку обратно в самый дальний угол. Вернулся.
Она всё ещё сидела на полу, но теперь обхватила колени руками, как бы защищаясь от холода, которого не было. На её плечах, груди, бедрах проступали синяки — его синяки, следы его пальцев. Он наконец увидел и царапины укусы на своем теле.
— Боже, — выдохнул он, опускаясь рядом. — Мы... мы друг друга чуть не убили.
Она слабо улыбнулась, не глядя на него.
— Не убили. Просто... выяснили отношения. По-своему.
— Это было страшно, — признался он, и его голос дрогнул.
— Да, — согласилась она. — Для меня тоже. Я... я не узнавала себя. Но это была я. Самая настоящая.
Он сел рядом, прижимаясь к ее плечу, там, где был самый темный синяк от её пальцев.
— Прости.
— За что? — она наконец посмотрела на него. — За то, что дал мне то, чего я хотела? За то, что позволил мне стать монстром? Не извиняйся. Я сама всё попросила.
— Но я... я называл тебя...
— Мамой. Да. И «шлюхой». И ещё много чего в мыслях было. — Она взяла его руку, положила её себе на колено. Её ладонь была холодной. — Знаешь что самое смешное? Когда ты сказал «мама»... в тот момент... мне было... больно. Но и... правильно. Потому что это — правда. Ты мой сын. И всё, что мы делаем... это не отменяет этого факта. Это только делает его сложнее.
Она замолчала, её пальцы переплелись с его.
— Я люблю тебя, — сказала она тихо, и эти слова прозвучали в тишине кабинета как выстрел — неожиданный, оглушительный. — Не как женщина любит мужчину. И не только как мать любит сына. Я люблю тебя всеми частями себя — и той, которая растила тебя, и той, которая сейчас сидит здесь голая и покрытая синяками после того, как пыталась тебя съесть. Это одно целое. И я ненавижу себя за это. И принимаю.
Он не мог ответить. Комок встал в горле. Он приобнял ее прижал её голову к своему плечу, и они сидели так, слушая, как в комнате становится темнее с наступлением вечера.
— Папа вернется через неделю, — прошептала она ему на плечо. — Ты уедешь завтра утром. Мы больше не будем... этого делать. Никогда.
— Знаю, — прошептал он в ответ. Он знал. Это было частью договора. Частью их странного, ужасного спасения.
— Но этот день... — продолжила она. — Этот день останется со мной. Все эти... кадры. Твои руки. Твои слова. Твой... гнев. И моя ярость. И то, как ты смотрел на меня, когда я... — она не договорила.
— И как ты смотрела на меня, — добавил он. — Когда я лежал под тобой и не мог... ничего сделать. Ты была сильнее. В тот момент ты была сильнее всех.
Она засмеялась, и смех её был тихим, надтреснутым.
— Да. Была. И это тоже останется.
Она отстранилась, поднялась с трудом. Её тело, обычно такое гибкое и сильное, сейчас выглядело сломленным, побитым. Но в её движениях была странная, новая грация — грация того, кто прошёл через огонь
ИЗ ДНЕВНИКА