— Ёбаный капитализм. - проговорила Маша. — Ему ещё за партой сидеть.
— Каникулы же вроде, - заметил Саша.
— Вот именно.
Они печально лизали мороженое.
— Какое у тебя твоё самое любимое место в Москве? — спросила Маша и укусила ярко-жёлтую кукурузу.
Саша прожевал и сказал:
— Скамейка под кустом жасмина во дворе дома какого-то, где-то в Мнёвниках, что ли.
— Ты там живёшь?
— Нет, я просто там случайно проходил летом однажды и сел выпить бутылку ситро.
— И всё? — уточнила Маша вежливо.
— И всё. Ну, понимаешь, может, настроение такое было. И когда я сел, я вдруг ощутил любовь матери-Москвы. Уж так этот жасмин благоухал, так небо синело над головой, такое ситро ласково-шипучее, и дома вокруг милые, староватые, обжитые. А тебе что нравится в Москве?
— Мне в Москве нравятся парки все эти величественные сталинские. Они после переворота вообще пустынные были, заброшенные — красота! Идёшь по этим аллеям где-нибудь на Ленинских горах или в Лужниках, и чувствуешь себя будетлянином.
— Кем? — переспросил Саша.
Маша посмотрела на него с сожалением:
— Человеком будущего. Это ж не для мелкой буржуазии такой простор был задуман. Да и вообще не для буржуазии, скупердяйской. Пойдём поплаваем, дорогой.
Они плавали, загорали и пребывали в обществе до вечера, потом пошли в гостевой дом Розы Михайловны. Сравнительно с полуденным часом тишины там уже всюду была жизнь, и со всех сторон и из-за всех стенок Саша слышал невнятные голоса мужчин, женщин и детей. Маша, сняв с себя ткань и купальник, мылась в душевой кабине.
Вдруг она вышла голая и, промокая своё тело полотенцем, сказала Саше:
— Михалёв, теперь ты иди давай.
Саша, стараясь вести себя естественно, разделся догола и вошёл в душ. У него вновь основательно напрягся хуй, и как ни включал Саша холодную воду, возбуждение не проходило. Он вышел в комнату, боясь зацепиться хуем за что-нибудь или что-нибудь им опрокинуть ценное и хрупкое. Он распространял тот же парфюмерный запах, что и Маша.
Маша лежала на простынях, воспроизводя картину «Маха обнажённая», если бы не отсутствие локонов, сисек и волос на лобке. Она, глядя на Сашу, таинственно и молча похлопала ладонью рядом с собой. Саша забрался на кровать и лёг рядом с Машей. Тишину нарушал только звонкий звук биения сашиного хуя о живот.
Маша наконец-то хорошенько разглядела Сашу и подумала, что он красивый. «Как Аполлон», подумала она, «особенных мускулов не наблюдается, хрупкий и нежный, с тонко очерченной талией, на коже ни волоска, прямо как я люблю.» Она наклонилась и поцеловала Сашу в губы, исполняя свои мысли, воплощая их в реальность. Это взбудоражило её, эта власть исполнять свои желания.
Маша безошибочно чувствовала доверие Саши к ней и была уверена, что он сделает всё, чего бы она ни попросила у него. Теперь оставалось только открыть ему, что именно она собирается просить.
Поначалу их объятия мало отличались от объятий у нормальных юноши и девушки. Они целовались, осторожно касались друг друга пальцами, тёрлись телами друг о друга, лапали по очереди друг друга за груди, ягодицы и легонько щипали друг другу соски. Маше очень нравилось дразнить Сашу — она кончиками пальцев едва касалась его уже давно залупившегося хуя, отчего Саша пьянел у неё на глазах. Сам Саша воспринимал такие мимолётные прикосновения как неимоверно сладкую пытку. Он знал эти ощущения и умел сам создавать их себе наедине, но никогда не думал, что однажды такое наслаждение ему устроит девушка, и это не пойдёт ни в какое сравнение с его одинокими опытами.
— Раздвигай уже ножки, - прошептала хрипло Маша, лизнув ему ухо.
Им стал мой Рыбка